«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6

+3
Голосов: 3

633

Инга Колчанова

…Сумерки. Почему-то в синее предвечерье особенно ярко в мыслях встаёт прошлое. Его невозможно вычеркнуть из памяти, несмотря на то, что прошло столько лет, я в Америке, с моим добрым русским мужем, в уюте и тепле собственного дома.

За окном ветер колышет ветви деревьев и, как бы в такт мелькающим в уме картинам, они подтверждают, что всё действительно было так. Что-то говорит мне, что я должна поделиться моим прошлым с людьми. Может быть для того, чтобы пережить всё снова и подведя последнюю черту увидеть, что могу ли я простить тем, кто нанёс мне зло.
Помните роман генерала П. Н. Краснова «Понять — простить»? Вероятно обычный человеческий мозг не всегда способен понять зло, но по диктовке других чувств согласен …смириться. Боюсь, что два десятка лет не привели меня даже к смирению.

Начну с 24 июня 1955 года, когда поезд, в котором я ехала пересёк советско-венгерскую границу. Почти полные восемь лет я провела в советских цепких лапах, на каторге. Теперь она осталась позади; позади и тюрьма, и пересылки, и лагеря, в которых замучены миллионы людей всех вероисповеданий, возрастов, национальностей, а выжившие были превращены в стадо рабов. Те, кто прошёл через этот ад, знает, что они «там» были лишены человеческого «я». Они были номерами, но на самом деле просто ничем, так как человеческая жизнь ничего не стоила и потерять её было легче лёгкого, от истощения ли, от непосильного ли труда или «при попытке к бегству».

Я — латышского происхождения, но с детства говорила по-русски, и, может быть это было одной из причин, почему я попала в число безымянных страдальцев ГУЛага. Если бы не личные усилия австрийского канцлера Раба, я и те, кто был со мной в поезде, никогда бы не узнали, что такое свобода.
Мерное постукивание колёс на стыках рельс как бы говорило нам: «Это так, это так, это так!» Это не сон. Это явь. Мы уходим в свободный мир.
Поезд переползает советско-венгерскую границу. Из окон вагона мы смотрим на такие знакомые нам — колючую проволоку, сторожевые вышки и тщательно распаханную полосу земли, на которой ни следа чьих-либо шагов.

Вот мост через реку… Поезд ускоряет ход. Мы затаили дыхание. Весь наш этап, 164 австрийских граждан возвращаются на родину, в Австрию, на запад, к человеческой жизни, к родным, к свету, солнцу, культуре, цивилизации.
Все молчат. Привыкли скрывать свои чувства, которые рвутся из груди. Может быть, только по учащённому дыханию можно заметить глубокое волнение, по той дрожи, которая вдруг начинает охватывать нас. Дрожу и я. Курю одну сигарету за другой, но напряжение кажется просто невыносимым. А вдруг… От советчиков ведь всё что угодно можно ожидать. Губы беззвучно повторяют молитву. Господи… Господи… помилуй, пронеси…
Вот последний их часовой. Мост за нами и мне кажется, что у локомотива выросли крылья. Вперёд, вперёд! Смотрю на окружающих товарищей по страданиям и вижу, как проясняются лица, как заблестели глаза. Чувство свободы опьяняет. Хочется обнять рядом сидящего, смеяться, плакать, но жуть пережитого всё ещё преобладает над эмоциями. Ведь это ещё не настоящая свобода. Ещё сутки езды через Венгрию, оккупированную советскими войсками. Ликовать рано. Мы не одни. Нас сопровождает целая свора гебистов, которая передаст нас австрийскому правительству в Вене.
Всё же нервы успокаиваются и почему-то в уме воскресла лагерная песенка:
«Как ты встретишь меня, ты мой милый,
Когда я, на виду у людей,
Появляюсь поседевшая и измученная,
Из сибирских вернувшись лагерей…»

Да! Как меня встретит Австрия, ставшая моей родиной, мой дорогой, горячо любимый муж, близкие друзья… О, как медленно тянется время, фантазия говорит, что я могла бы стать быстрее поезда и скорее добежать до Вены. Но, ещё полдня и ночь, завтра я и мы все действительно будем свободными людьми, а там, что Бог даст.
Наступил вечер. В вагонах зажёгся свет. Я лежала на полке, стараясь уснуть, но сон не приходит. Мысли… Мысли. Мои спутники, может быть, уже спят, а может быть как и я стремятся приподнять занавес над будущим, как и я, лелеют надежды. У каждого невольный страх — какова будет встреча? А может быть её совсем не будет? Ведь прошли годы, и сомнение подсказывает мне, что не всё будет так как хочется. А вдруг… Живы ли родные, ждёт ли меня муж и молюсь: «Великий Боже, да будет воля Твоя. Мы — Твои дети. Ты спас меня… я буду Тебя за всё благодарить!»
И под стук колёс вместе с деревьями и столбами пробегающими мимо окон, начинает мелькать моё прошлое.

***

… Горит объятая пожарами Вена. 1945 год. На улицах стрельба. Грохочут орудия. Идут бои за этот прекрасный город. Красная армия наступает. Защитники борются за каждый дом. Наступает час отмщения за всё…
Я сжалась в угол в подвале нашего дома. Вокруг меня на чемоданах и тюках сидят с посеревшими от страха лицами, беженцы. Слышны очереди из автоматов. Это уже совсем близко. Может быть начинается бой за наш дом? Вот-вот они ворвутся в наш подвал, не прекращая стрелять… Ко мне подошёл мой муж, обнял и сказал:
— Я никого на свете так не любил, как тебя и нас может разлучить только смерть. Что бы ни случилось я буду около тебя, моя дорогая. Если с тобой что-нибудь случится, я умру. Я к этому готов…
Но, ведь прошло восемь лет, восемь долгих лет с тех пор как меня оторвали от него…
Тогда, в сыром подвале мне стало так тепло от его слов и сознания, что у меня есть на свете бесконечно близкий и дорогой человек, а теперь — сомнение — жизнь идёт вперёд и складывается помимо нашей воли. Всё в руках судьбы. Сохранил ли он свою любовь за эти годы? Нас разделяли тысячи километров. Мы были погребены заживо. Ни весточки, ни слова… Возвращение равно воскресению из мёртвых, появление восставших из гроба.

***

Война была закончена. Для нас с мужем всё обошлось благополучно. Мы прекрасно устроены, у нас в Вене свой собственный ресторан-бар. Как на экране кино вижу себя подъезжающей на машине к нашему делу, входя, сбрасываю меховую шубку на руки подбежавшего лакея, останавливаюсь на минутку у зеркала и любуюсь сама собой.
Моё вечернее платье безукоризненно, причёска к лицу, я привлекательна, больше того — я красива. Всё так хорошо складывается.
Сидящие за столиками мужчины, а их больше всего среди гостей, при моём появлении встают и приветствуют меня. Отличный оркестр играет весёлые венские мелодии. Время для танцев ещё не настало, но как раздался вальс, набравшись храбрости ко мне подходит один из представителей четырёх великих держав и приглашает сделать с ним тур.
Со всех сторон слышится четыре языка. Русский, французский, английский и конечно немецкий. Австрийцы уже ожили, раны войны заросли. Вена опять стала красавицей, торопясь убрать следы разрушений.
Мы сумели поставить наш бар на высоте. Я пользуюсь успехом у посетителей. Некоторые покушались приблизиться ко мне, но получив холодный отпор, без обиды приняли его. Более назойливых осаживал и мой муж. Мы гордились тем статусом кво, который поддерживали, так как в других подобных ночных заведениях творилось всяческое.
Представители четырёх союзных сил в военных формах пьют, веселятся, и стараются не замечать, что между ними существует холодная вражда трёх к одному и одного к трём. Но мне нет дела до политики и интриг. Я должна вести дело так, что бы все гости были довольны, не отдавая предпочтения никому, и никто мне не нужен. И так вечер за вечером, до часу ночи, когда бар закрывается и я с мужем в машине едем домой в интимный уют нашей личной жизни.

…Дверь открывает экономка, а за ней — пёсик, беленький комочек, размахивая хвостиком, ластится ко мне. Сбрасываю всё с себя, натягиваю халатик и усевшись на мягкий диван наслаждаюсь ещё одним часом до сна в живой беседе с мужем.
Бар приносил нам большой доход и я с улыбкой иной раз вспоминала слова моей сестры, любившей гадать на картах, что недалёк крах всей моей жизни если я останусь в Вене. Я как-то сказала это мужу, но он, увлечённый хорошим заработком, был слишком самоуверен и наивен, считая, что всё дурное осталось позади, а перед нами — золотое будущее. Но пришло 13 сентября 1947 года…
Было яркое осеннее, солнечное утро. На машине мы выехали по делам, но вышли из неё, желая немного пройтись пешком. Мы были около оперного театра, когда около нас резко затормозил автомобиль и из него вышел мужчина средних лет, в штатском.
— Мадам Редтенбахер? Простите, на одну минуточку!
Я остановилась. Мужчина приподнял шляпу. Я его знала. Это был советский майор, завсегдатай нашего бара. Он, конечно, заговорил со мной по-русски.
— Извините, но мне нужно с вами поговорить. Я очень рад, что вас случайно увидел.
— Ну, что-ж, заходите вечером в бар, — откликнулась я.
— Лучше теперь. Я, собственно ехал к вам. Дело срочное. Наша комендатура хочет устроить вечер для союзной контрольной комиссии. Мы — вояки и не опытны в этом деле. Нам хотелось бы, чтобы всё было в лучшем тоне. Поэтому мы избрали ваш бар и моё начальство желало бы лично поговорить с вами о деталях. Не откажите мне в любезности. Давайте сейчас поедем в наш штаб. Это займёт всего лишь какие-то полчаса.

Смотрю в машину, а там сидят ещё двое.
— Как же мы уместимся. Вас трое, шофёр, да ещё я с мужем…
— Я уверен, что ваш муж не будет в претензии, если вы отлучитесь на несколько минут. Вы же в деле, можно сказать, церемониймейстер. Не так ли, Оскар Крлович?
Мой муж, от меня научился немного русскому языку, но не всё понимал.
— Я, я, — ответил он. — Битте, битте!
Майор галантно подхватил меня под руку, помог сесть в машину, и мы поехали. Я оказалась между ним и ещё одним мрачным типом. Не успели мы отъехать полквартала, как этот мой сосед вынул из кармана револьвер и приставил дуло к моему боку.
— Спокойно! Вы арестованы. Малейшее движение или слово, и я стреляю!
У меня смерклось в глазах и всё тело облило холодом. Неужели? Почему я? Разве это случается в жизни? Правда, в Вене уже давно ходили слухи, что некоторые люди пропали без вести…
— Бросьте сумку на пол и положите руки ладонями вниз, плашмя на ваши колени, — продолжал тип зловещим полушёпотом.
С ужасом замечаю, что автомобиль выезжает из города по шоссе идущему к Бадену. Мне хотелось кричать, биться, броситься на моих похитителей, вырваться из рук этих негодяев. Идут люди, мчатся машины, трамваи скользят по рельсам, полные пассажиров и никому в голову не придёт, что в этом автомобиле везут женщину, угрожают ей оружием и могут совершить над ней любой произвол.
Мысленно прощаюсь с жизнью. Мои ноги становятся ватными, в горле застыл комок сдержанного крика. Господи, неужели я в руках энкаведистов? Но я же ни в чём не виновата. — Я — молодая красивая женщина, любящая своего мужа, я никогда ничего общего ни с нацистами, ни с войной, ни с политикой не имела!
Вспоминаю рассказы тех, кто попал на допросы в Гестапо. Они говорили, что часто арестованные, осознающие свою неповинность впадали в буйство, но нет ничего страшнее апатии, какого-то одеревенения, бесчувственности и безразличия. Страх уходит, но чёрное отчаяние трудно описать человеческим языком. Человек, как и животное, знает, когда его ведут на убой и чувствует своё бессилие сопротивляться палачам.

Автомобиль покрывал километры. У меня лихорадочно работал ум. В чём меня могут обвинить? Я уже во время войны слыхала от тех, кто так или иначе ушёл из СССР фразу о том, что «будь человек, а параграф всегда найдётся». Я теперь стала букашкой, которую легко и без усилия, мимоходом раздавит советский сапог.
Поездка прошла в полном молчании. Наконец остановились у какой-то виллы в Бадене. Кругом охрана. Часовые открывают ворота. Мы въезжаем и за нами щёлкает замок. Выход на свободу закрыт. Неужели же меня никогда отсюда не выпустят?
Мне помогают выйти из машины, вежливо проводят в приёмную комнату. Как за нами закрылись двери, любезность исчезла. Меня обыскивают, забирают всё, что у меня было, серьги, кольца, ожерелье, деньги. Взятое аккуратно записывается, мне протягивают лист и требуют, чтобы я подписалась. Всё происходит почти без слов. Два типа становятся по бокам от меня, ведут в подвал, вталкивают в коморку и с грохотом захлопывают дверь.

Я — одна.
Что это? — спрашиваю я сама себя. Почему меня ни о чём не спросили? Почему мне ничего не сказали? Я имею право на объяснение такого поведения по отношению ко мне!
Право? Кто смеет здесь говорить о праве… А ведь какой-то час тому назад я шла по улице Вены, рядом со мной был дорогой мне человек…
Мрак. Сырость. Пустота с гнетущей тишиной. Я устала стоять и села было на пол, но тотчас вскочила и стала бить кулаками в дверь, царапать её ногтями, трясти за ручку, колотить ногами. Вдруг слышу: — Эй, ты там, не шуми!
Обернулась к замазанному извёсткой подвальному окну, но голос не шёл оттуда. Только тогда я заметила «глазок» в двери и поняла, что за мной всё время наблюдали.
— Ну, чего шумишь-то? — продолжил бестелесный голос. — Всё это бесполезно. Отсюда два выхода: или на тот свет или в Сибирь. Других путей нету.
Я зарыдала.

— И это ни к чему. Слезами тут не поможешь. Москва слезам не верит. Тут разберут, как и что. Если выкрутишься, дадут тебе десяток лет в лагере. Будь счастлива. Когда голова остаётся на плечах, ко всему можно привыкнуть. А если будешь так себя вести то и до конца следствия не дотянешь и дубаря врежешь… На, лучше закури!
И через «глазок» всунулась махорочная «козья ножка».
Первый раз в жизни я попробовала махорку и затянувшись, буквально задохнулась и рухнула на пол в пароксизме кашля. Но с этого дня «махра» на долго вошла в мою жизнь.

***

Шли мучительные часы. Временами мне казалось, что я впадаю в беспамятство. Только под вечер дверь открылась. Вошёл советский офицер и приказал мне следовать за ним. Я шла, не чувствуя под собой ног. Подняться по лестнице оказалось мне едва под силу. Офицер молчал весь путь и молча ввёл меня в комнату в которой за большим столом сидело трое военных, а на подоконниках расселось ещё несколько. Посередине комнаты стоял маленький стол и стул. Мне приказали сесть. Заговорил седой генерал, который встретил наш автомобиль по прибытии в Баден.
— Ну, Редтенбахер, признавайтесь во всём. Нам известно, что вы англо-американская шпионка. Данных у нас достаточно. Облегчите свою судьбу и назовите нам фамилии тех советских офицеров, которые вместе с вами работали по шпионажу против нас. Это те, которые посещали ваш бар и там вам передавали сведения…
Я не верила своим ушам. Меня обвиняли в том, что я вербовала советских офицеров, связывала их с английской и американской разведкой, другим помогала дезертировать.
— Назовите нам имена ваших сообщников, хотя нам они и известны. Если вы это сделаете, завтра же будете дома в Вене, около вашего мужа.
Меня вдруг прорезало как молнией. Я вскочила и закричала, что всё это ложь, что никого я не вербовала, никому не помогала дезертировать. Вспоминаю, что кричала я долго, отрицая незаслуженные обвинения. Меня не прерывали. Сквозь пелену слёз я видела равнодушные лица, лица со скучающим выражением, которые как бы говорили мне: «К чему всё это?»
Кто-то нажал на кнопку. Раздался за дверью звонок. Вошли два солдата, схватили меня за руки и буквально выволокли из комнаты. Меня стащили по лестнице в подвал и грубо втолкнули в камеру.

***

Сколько дней и ночей я провела то в подвале, то в комнате для допроса, я потеряла счёт. Из темноты я попадала в ярко освещённое помещение. Мне задавали всё те же вопросы, на которые я сначала горячо, потом всё тупее отвечала, что я никогда не работала для западной разведки, никогда не соблазняла советских офицеров дезертировать. Сначала всё шло без рукоприкладства, но затем следователя, которые менялись, становились всё грубее. Меня оскорбляли называя самыми отвратительными именами, меня били по щекам. Я кричала от боли и страха. Всё это сохранилось в памяти как жуткий кошмар.
Когда я оставалась одна в подвале, мне иной раз казалось, что это не я, а какая-то другая женщина, что я больше не живу, но меня возвращали в сознание крики из соседних камер, где избивали других заключённых. Люди выли от боли как звери. Около виллы заводили моторы автомобилей, чтобы заглушить эти крики.
Ужас, необъятный ужас был со мной день и ночь, день и ночь…

«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
«Шпионка», Часть I, Страницы 1-6
 
← «Шпионка», Часть I, Страницы 7-12 Ла Пас →

Читайте также

Снег

Снег

Иван Лукаш Петербургское зимнее утро в окне. Никогда его не забыть. Заборы, крыши, деревья от снега белы. Всё светло. Под окном, по дровяному сараю, ходит воронёнок. На пороше тончайшие крестики е...
В горах Кордобы

В горах Кордобы

Игорь Киселевский Аргентина, чем дальше вглубь, тем становится прекраснее. Равнинная у Буэнос-Айреса, за Кордобой она обращается в гористую страну. После ночи езды в курьерском поезде «Золотой Орё...
По синим волнам океана

По синим волнам океана

Юрий Мандельштам (К столетию со дня появления первого произведения Лермонтова) Сто лет тому назад в «Библиотеке для чтения» впервые были напечатаны стихи молодого поэта, Михаила Лермонтова. Это б...
Уругвай. Часть пятая

Уругвай. Часть пятая

И. С. Заверняев Русская колония в Уругвае К величайшему моему сожалению, о русской колонии почти ничего не знаю и, как я ни пытался, русские (с которыми я сталкивался, а их очень немного) ничего не...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!