«Шпионка», Часть I, Страницы 13-16

+3
Голосов: 3

680

Инга Колчанова

***

Настал день отправки. Нам выдали «обновки», вернее «обноски», рваную, грязную, кем-то уже не раз ношенную одежду. Уже наступили холода. Принимавший нас конвой отказывался брать тех, у кого не было ничего тёплого. Заболеет, умрёт, а потом отвечай, сдавая по списку.

Куда нас везут, никто не знал. За зоной нас уже ожидали чекисты с злыми собаками. Повели пешком на товарную станцию, где опять долго и утомительно тянулась процедура вызовов по формулярам. Как мы были рады, когда попали в теплушку. По середине вагона стояла примитивная печка. Нам выдали паёк — хлеб и солёную рыбу, плюс два ведра воды. Какой размах и какая щедрость!
Поезд тронулся. Мерно постукивали вагоны. Мы по очереди топили печь, ночью легли на пол тесно сбившись в кучу, ища друг у друга немного тепла. Нас поразило то, что на крыше вагона был часовой. Вот уж кому было холодно при движении поезда. Одна из украинок, шёпотом сказала что многие из её друзей партизанят до сих пор в лесах и чекисты боятся их нападения. Из за этого или почему-либо ещё по несколько раз к нам заходили чекисты, осматривали стены и пол вагона, боясь, что ли, побега.
На следующий день, я не знаю где мы в это время были, на остановке вызвали всех австриек. Меня к ним не причисляли, хотя я и была австрийской подданной. Я едва успела с ними попрощаться. Куда их переотправляли, никто, конечно, не знал. Опять страшная неизвестность. Почему людей разделяют?
От солёной рыбы страдали мы. Весь запас воды мы быстро выпили, думая, что его пополнят. Конвоиры были очень грубы, ругали нас и шпионками и фашистками не говоря уже о самой вульгарной брани. В этом у них было какое-то соревнование. Каждый хотел перещеголять другого.
Я местности не знала, но спутницы сказали, что мы уже проехали Брянские леса, и за ними тянулись сотни километров. Природа стала скуднее и убоже. Больше снега. Маленькие ёлочки. Кто-то сказал: «Нас к Ледовитому океану отправляют». Так и случилось.

После долгого, мучительного пути, который не буду описывать, мы оказались в Воркуте. Опять та же процедура приёма, опроса, брани, при передаче из рук в руки. Снова обыск и баня на пересылке. Опять мы не знали как долго нас будут здесь держать.
Усталые и голодные (прибывшим не следовала пища этого дня) мы легли на пол и старались заснуть. Барак был наполнен до отказа. Утром пришло начальство полюбоваться новоприбывшими. Когда дошли до меня, старший воскликнул: — Да как же они такую сюда доставили. Она сдохнет у меня в два счёта! Собрать её с монатками и отправить в женский лагерь в больницу.
Вероятно, я действительно выглядела страшно. Сердце у меня едва билось. Ноги подкашивались. Голова горела и меня всё время тошнило. Страшила мысль, что близок конец и я здесь погибну и в то же время опять сознание, что в смерти найду спасение.
Меня повели в стационар. Вошла и обомлела. Чистые кровати. Яркий электрический свет. Всё кажется какой-то сказкой. На тумбочках белый хлеб и мармелад. Не то, что во Львове. Мне указали койку и я сразу легла. Ко мне подошла женщина и заговорила со мной по-немецки. В лагерях сразу узнают иностранок. Она меня утешила, сказав, что мне досталось великое счастье попасть сразу в больницу. Здесь врачом — датчанин. Он тоже заключённый, очень знающий и может поставить меня на ноги. Конечно, как только вернутся силы, отправят на работу. Она в лагере с 1945 года и постепенно стала посвящать меня во все «тонкости» лагерной жизни. Часто повторяла: «Нельзя отчаиваться. Я твёрдо верю, что придёт день и мы вернёмся домой. Это просто вопрос времени».
В тот первый день она сразу подогрела чай, сделала мне бутерброд и даже дала закурить. Как всё это было дорого и как стало легче от ласкового слова от немки из Кёльна. Может быть именно потому, что она была женщиной, мы лучше поняли друг друга. После первого разговора с ней, я подумала, что в общем — выжить можно. В эту ночь, пожалуй — впервые, я заснула успокоенной, пообещав сама себе постараться сохранить хладнокровие. Лишь бы сердце выдержало. Оно у меня, очевидно, никуда не годилось.
Наступило несколько дней осмотра врачём. Он оказался из Копенгагена, и когда я ему сказала, что я бывала в его родном городе и даже выступала там в театре, он с удовольствием со мной разговаривал, сам как-то ожил и с радостью слушал, о том, что я говорила. Он уделил мне максимум допущенного внимания и, просил, чтобы я не мучала себя мыслями, а только слушалась его предписаний. Он обещал мне достать уколы глюкозы и был уверен в том, что поставит меня на ноги.
Он был не один. В больнице была женщина врач, военная. Почему-то и она почувствовала ко мне симпатию и я смело могу сказать, что если бы не она, я бы не выжила. Она признала, что у меня была полная дистрофия, порок сердца в сильной форме и никудышние нервы. У меня по ночам бывали припадки, какие-то галлюцинации. Я вскакивала и кричала. Этим я вносила нездоровую атмосферу в палату. В ней лежали очень тихие и серьёзно больные женщины.

Там я встретилась и позже вместе работала с молодой учительницей-киевлянкой. Она мне рассказала её случай, как она была рада, когда по окончанию войны возвращались с фронта солдаты, её старые знакомые. Всё, что у неё было в доме, она выложила на стол, чтобы угостить победителей. Положила и немецкие консервы, оставшиеся от оккупантов, сказав — «ешьте, дорогие товарищи. Это немецкие, первоклассные».
Гости пили, ели, веселились, сидели до позднего часа, а через два дня её вызвали в НКВД и она получила 10 лет ИТЛ за похвалу немецкой продукции. Ей пришили антисоветскую пропаганду. Но она увидела, что чекисты курили иностранные сигареты, вместо советской махорки, она им крикнула: — Мне за похвалу немецких консервов дали десять лет, а сами заграничный табак курите, сволочи! Значит он лучше нашего.
Тогда один из чекистов схватил её за волосы и избил до потери сознания.
Это была красивая, с добрым сердцем девушка. Она хорошо пела и когда мы возвращались с работы в барак усталые и голодные, она часто пела нам задушевные украинские песни.
Вспоминаю и безграмотную старушку, которая попала в строго политический лагерь за «немецкую технику». Сейчас смешно об этом писать, но тогда было жутко слушать.
Она жила в своём старом домике на краю посёлка, когда пришли немцы. У неё поселился молодой офицер. Соседи её, милые люди, имели трёхлетнего сынишку и офицер очень полюбил мальчика. Мишка напоминал ему его сына. Он дарил ему конфеты, шоколад, а старушке приносил сало, муку, рис и другие продукты. Всё свободное от службы время офицер проводил с Мишкой, а когда советская армия наступала и немцы уходили, родители мальчика решили уйти с ними.
Через четыре дня после прихода советской армии за старушкой пришли и отвели её в НКВД. Тут ей, старой, учинили строгий допрос и обвинили её в том, что она-де от немца прижила ребёнка.
Она не знала, плакать ей или смеяться. — Боже мой, товарищ начальник, — говорила она. Куда мне. Я старая. — Рассказала о Мишке, соседском мальчике, которого полюбил немец, потом вспомнила, что ей в своё время сделали серьёзную женскую операцию. Пусть-де посмотрят. Позовите врача.
Офицеры между собой пошептались, а потом начальник как ударит кулаком по столу и заорал: «Что нам голову морочишь, старая. Вот в этом и заключается немецкая техника, что когда надо, то рожают и те, которые не могут»!
Так, старушка получила десять лет принудительных работ в Заполярье.
Вспомнилась мне и красавица, лейтенант советской армии, которая прошла всю войну, была в Австрии в оккупационной части. Я поразилась, как она к нам попала. Она блеснула прекрасными синими глазами и сказала:
— Я, моя дорогая, сижу здесь не за политику, а за «бандитизм». Мне дали всего пять лет, а потом прибавили ещё пять. Всё из-за моего американского любовника. Пришили мне кражу автомобиля, за то, что я без спросу его взяла и за дружбу с американцами. Сошлась я там с американским сержантом, а русскому в любви отказала.
Всё это вылилось во время следствия. Спросили меня, почему же я предпочла янки русскому. А я честно ответила, что янки ухаживал за мной так, как женщине это нравится. Был настоящим кавалером. Был чист, хорошо одет, баловал меня и относился с уважением. А наши? Если не заразит, то будет бить и обворует.
— Ах, вот как? — сказал следователь, — За бандитизм тебе пятёрка, что машину забирала, а за откровенность ещё пять! — закончила она, сверкнув зубами в широкой улыбке и прыгнула на нары: — Ничего, выдержу!
Она была молода и красива. Ходила в военной форме без всех знаков и без ремня. От всех работ оказывалась. Как уж не знаю, имела деньги. Покупала в ларьке табак и продукты и всем делилась с кем дружила.
Интересная была история и с футбольной командой. Игроки все получили по десятке, а тренер — все 25. Начальство к ним благоволило. Они распевали песни и работали с грехом пополам. Кто-то пустил слух, что они скопом хотели остаться на Западе. Так ли это, не знаю. Всех поражало, что их не разбросали по лагерям, а оставили всех вместе. Может быть берегли для чего-либо?

Ещё одна интересная встреча произошла у меня в Воркуте. Не ручаюсь, что всё это правда, но передам, как было. Некоторое время в нашем бараке была пожилая, очень серьёзная женщина, я бы сказала — дама. Интеллигентная, строгая, она держалась в стороне. Она была на больничном пайке, на работу её не выводили и часто она попадала в стационар. Мне кто-то сказал, что она из Австрии. Как-то я подошла к ней и спросила, так ли это. Она призналась, что учительствовала в Линце. Добавила, что ожидает отправку во Владимирскую тюрьму. Слово за слово, она как-то оттаяла и мы провели несколько вечеров в тихом разговоре. Вдруг она мне доверилась, что она сестра Адольфа Хитлера. Их отец работал таможенным чиновником. Брата своего она не любила и не разделяла его взглядов, никогда не пользовалась теми возможностями, которые могли бы ей дать, как сестре великого фюрера. Она была старшей среди детей. Когда родился Адольф, это было 21 апреля, при родах присутствовала акушерка и пастор. А первый крик новорождённого был покрыт громовым ударом и блеском молнии. Посыпался град величиной в вишню. Началась сильная буря и пастор задумчиво сказал: — Под плохим знаком родился этот ребёнок. Много горя и несчастья он принесёт…
Так это и было. Он сам стал стихийным несчастьем для всего мира. Адольф был тщеславным, самовлюблённым ребёнком, но одарённым и способным. Он мечтал стать великим художником. Сестра в общем, годами с ним не встречалась. Пути их жизни совершенно разошлись.
Вскоре, действительно, эту женщину увезли и я никогда не узнала о её дальнейшей судьбе.

«Шпионка», Часть I, Страницы 13-16
«Шпионка», Часть I, Страницы 13-16
«Шпионка», Часть I, Страницы 13-16
«Шпионка», Часть I, Страницы 13-16
 
← «Шпионка», Часть II, Страницы 17-21 «Шпионка», Часть I, Страницы 7-12 →

Читайте также

В далёкой знойной Аргентине…

В далёкой знойной Аргентине…

Автор неизвестен Как живут богатейшие страны Южной Америки. Когда наступало прогрессивное двадцатое столетие, Аргентина жила тихой, лёгкой и довольной жизнью, так мало известной внешнему миру, что...
Патагония

Патагония

М. Архангельский На юг Аргентины. — Бывшее дно океана. — Доисторическое прошлое. — Премии за уши убитых индейцев. — Бунт на кораблях Магеллана. — Дарвин и Ф. Амечино. — Человек не происходит от об...
Новогодний ужин

Новогодний ужин

В. Пастухов Дата публикации: Суббота, 30 декабря 1939 года Эту трогательную историю рассказал мне один русский эмигрант в Париже. Скосырев, не отличающийся ни талантами, ни способностями, приехал ...
Уругвай. Часть третья

Уругвай. Часть третья

И. С. Заверняев Монтевидео Самая большая река в Южной Америке, да, пожалуй и во всём мире — Амазонка, которая с её многочисленными притоками протекает среди тропических лесов северной части этого м...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!