«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12

+3
Голосов: 3

632

Инга Колчанова

***

Самым страшным было для меня одиночество. Я умоляла советчиков перевести меня куда-то, где находятся люди, но надо мной смеялись и говорили, что именно в одиночестве легче всего продумать о последствиях глупого упорства. Трудно поверить тому, что однажды со мной произошло.

Меня вернули с очередного допроса и вдруг я увидела на более чистом пятне стены… муху. Самую обыкновенную муху, от которой я бы отмахнулась при любых обстоятельствах, но не здесь! Я просто не поверила своим глазам. Ведь это «другое живое существо кроме меня»! Когда муха полетела, я стала ползать за ней на коленях, чтобы не потерять её из виду, чтобы не испугать её. Так наступил период нашего сожительства. Я высыпала ей ту капельку сахара, которую мне давали, крошила хлеб. Я думаю, что в то время я никого так не любила, как это летающее существо.
Но вот, однажды, когда меня вернули от следователя, я не нашла своего жужжащего друга. Возможно мушка вылетела, когда меня выводили, или проползла на свободу через щёлку в оконной раме. Я дошла до того, что стала причитать, как над покойником. Ползая за мухой я раз набрела на ржавый гвоздь, но не обратила на него внимания. Теперь, вспомнив о нём, я в припадке умалишения, схватила его и проткнула им себе вену на руке.

К утру моя рука вспухла. Появился жар. Мне было очень плохо, но я радовалась этому, мечтая о смерти, как о благой избавительнице. В этот день меня не вызвали, за мной не приходили. Ночью краснота и опухоль на руке дошли до плеча. Когда появились мои мучители, я не могла встать. Вызвали ко мне своего доктора. Такой же равнодушный и бессердечный как и следователи, он сказал мне, что даже если мне ампутируют руку, то суда мне всё равно не избежать. Ему вторил один из офицеров. Он рассмеялся во всё горло и крикнул: «Тебя и без руки засудим!»
Сделали мне укол. Дали какое-то лекарство. Ночью я бредила, но на утро температура упала. Видно было, что не пришло время так просто умереть. Ещё несколько дней и ночей и я сдалась. На очередном допросе я согласилась подписать протокол признания, что я действительно работала для английской и американской разведок, что я помогала бежать советским офицерам, которых ко мне приводили, но я не знала ни их имён, ни чинов.

Так мне удалось хотя бы не быть предательницей.
Меня после этого долго не вызывали и перевели в камеру к одной немке, молодой, красивой актрисе Городского Театра. Меня потряс её взгляд, полный безумья. Мы испугались друг друга. Может быть и у меня в глазах она прочитала то, что я усиленно скрывала сама от себя, что я была на грани сумасшествия?… Понадобилось несколько часов, чтобы мы заговорили. Она сказала, что её зовут Моникой Петерс и она, как и я стала жертвой чьего-то доноса. Из отрывочных слов и фраз мы узнали друг друга и ощутили неописуемую радость, что одиночество, кажется, закончилось. Это была нежная, мягкая женщина с врождённым чувством материнства. Она часто обнимала меня, прижимала мою голову к груди, баюкала как ребёнка и мы обе были счастливы этому контакту, человеческому теплу.
Позже, в лагерях я узнала, что моя Моника умерла в одном из сибирских концлагерей.
Общение с ней помогло мне справиться с галлюцинациями, которые я видела в одиночестве. Я видела на стене камеры лица любимых людей, мне казалось, что я слышу их голоса. Когда я, уже в Сибири, спрашивала у других женщин, испытывали ли и они эти явления, почти все говорили, что им это очень хорошо знакомо.

…Время шло. Монику куда-то увезли, а меня перевели в общую камеру. Там я встретила одну чешку, молоденькую студентку. Она была очень хорошенькой но главным образом привлекала к себе своей сердечностью. Она, так же как и я всё ещё надеялась на чудо, что произойдёт что-то неожиданно и нас выпустят на свободу. Мы были уверены в том, что девяносто процентов арестованных — невиновны, но чтобы избавиться от мук, от издевательства и побоев все подписывали под конец всё то, что им подсовывалось…
Жертв отправляли партиями. Так пришёл и мой черёд. В группе мне неизвестных людей, уже не как человека, а как номер попала и я в эшелон. Во Львове, на пересылке меня разлучили с чешкой, мы расстались, рыдая. Ей дали не заключение в лагере, а слали на поселение в Новосибирск.
Она этому не обрадовалась. Привязавшись ко мне как ребёнок, она кричала, умоляла, чтобы нас не разлучали и готова была попасть со мной в лагерь. Жива ли она теперь? Сколько раз в Бадене не я её, а она меня утешала, пела мне песни своей родины, рассказывала о своей семье, о своей молодой жизни. Я ей навсегда остаюсь благодарна за те минуты утешения, которые она мне давала в подвале, когда я уже была на границе полного отчаяния.

***

Я знаю, что никто не был отпущен на свободу в Бадене. Для следователей мы были безличными номерами. С одной стороны они хотели показать свою «бдительность». С другой, конечно, не могли признаться в том, что обвинили по ошибке. Они цеплялись сами за свою жизнь за границей. Им совсем не хотелось так скоро возвращаться домой. Обвинить кого либо в саботаже, шпионаже, в нападении на чинов советской армии. Отсюда ложные обвинительные акты, ложные дутые «судебные процессы».
Вспомнился мне один случай. К нам в камеру была брошена простенькая, совершенно необразованная австрийка. Она бросалась ко всем и умоляла, чтобы ей сказали адрес частной квартиры Сизи. Мы не понимали о чём она говорит. О какой нибудь Сюзанне или о собачке с такой кличкой? «Нет, нет!» рыдала она. «Генерал, который меня допрашивал требует, чтобы я ему назвала этот адрес, адрес Сизи, тогда он меня отпустит домой, а я не знаю о чём он говорит…»
Мы очень хотели помочь ей, прикидывали и так и сяк и наконец догадались, что от неё требуют адрес «частного места встреч» Си Ай Си, американской разведки. Вероятно так и было, но, конечно, никто из нас не знал где оно находится, а только адрес американского военного командования. Может быть это звучит как анекдот. Откуда эта простая и недалёкая женщина попала в ряд американских информаторов? Кто на неё донёс и как можно было поверить такому поклёпу? Позже я встретилась с ней в исправительно-трудовом лагере. Боюсь, что она там и погибла.
Может быть кому-нибудь будет трудно поверить в такой абсурд, но почти все, прошедшие через Баден были невинными жертвами «момента», когда нужно было показать результат бдительной работы за счёт чужих разбитых жизней.
Сейчас люди ездят в СССР и возвращаясь или молчат или пытаются похвалить, сказать, что там «всё переменилось, всё к лучшему», но это — ложь. Там нет свободы. Там все боятся друг друга. Там все рабы и даже в рядах правящего класса нет доверия, нет настоящей дружбы, так как «подсидка» вошла в кровь и плоть.
Мне хочется, чтобы не пропустить, немного отвлечься от основной темы рассказа о пережитом, чтобы показать, как могут попасть в немилость даже временные любимцы. Рядом с лагерем, в котором я сидела, был мужской и мы узнали, что там находится полностью вся футбольная команда, проигравшая за границей какой-то очень важный матч. С ней сидел и её тренер…

Человек — странное существо. Он способен привыкать ко многому. Я… привыкла к своей камере в Бадене. Всякая перемена пугала. Когда меня с другими женщинами посадили в «чёрный ворон», мы все от страха потеряли нервы. Куда? Нас отвезли в тюрьму в Нойкирхен и сообщили, что мы там будем ждать решения Особого Совещания. Женщин заставили мыть полы, стирать солдатское бельё, делать всю чёрную работу. Раз меня привели к толстому капитану, который участливо спросил меня, не хочу ли я сделать какое-нибудь дополнительное признание и этим облегчить свою участь, смягчить приговор. Не знаю, что со мной, уже пришибленной, случилось. Меня охватила неудержимая ярость. Я стала кричать на него, называла его и «иже с ним» преступниками, убеждала, что меня не имеют права увезти из Австрии и что всё, что я подписывала, было вырвано у меня пытками и насилием надо мной.
Такое добродушно-хитрое лицо этого толстяка — изменилось. Злоба исказила его. Маленькие глазки вспыхнули звериным огнём.
— Ах так? — заревел он. — Так знай, что мы отправим тебя туда, куда Макар телят не гонял, на самый север, слышишь, стерва?
Солдат вернул меня в камеру, в которой я провела недели мучительного ожидания приговора. Меня соседки считали ненормальной, так как я больше не верила ни во что кроме расстрела, который ожидала каждый вечер, готовясь к нему в молитве. Наконец настал день, когда меня опять вызвали. Привели в комнату, в которой за столом сидело трое офицеров. Я их до тех пор никогда не видела. Старший из них, смерил меня взглядом с головы до ног и затем размеренно, как бы смакуя каждое слово сказал:
— Ну, вот, гражданка, пришла бумага, приговор. Сейчас мы его вам зачитаем…
Он читал. От волнения я не улавливала смысл слов, пока он не повысил голос и не отчеканил:
— …Десять лет Исправительно-Трудового Лагеря!
Это молнией пронзило мой мозг. «Десять лет Исправительно-Трудового Лагеря…»
Я не помню, что я начала кричать, но меня подхватили два солдата и выволокли. Они волокли меня весь путь до камеры, где меня встретили женщины. Когда за мной захлопнулась дверь и прогремел засов, на их немой вопрос, написанный на лицах, я только прошептала: «Десять лет…» и упала.

Прошло несколько дней и меня и ещё двух женщин отвезли на товарную станцию. Там уже стояло несколько «чёрных воронов» и из них выгружали мужчин, страшных, грязных, заросших волосами, измученных. Их толчками направляли в товарные вагоны. Поезд был украшен гирляндами из зелени и цветов. Какие-то солдаты играли на баянах. На вагонах были плакаты славящие возвращающихся на родину. Внешность была соблюдена. На пути по Европе никто не знал, какой и куда груз везётся палачами. Со мной были две венгерки. Когда мы проезжали через Будапешт, поезд был коротко задержан у моста и прохожие смотрели на него равнодушно, не подозревая, что не счастливые возвращенцы, а насильственно похищенные люди увозятся в чужую и страшную дня них страну.
Венгерки бросились к решётчатому окну и стали кричать на своём языке. Люди, очевидно услыхав, подняли головы и стали всматриваться, откуда летят эти полные отчаяния слова, но охранники бросились к ним, стали стучать прикладами винтовок о пол и заставили замолчать.
…Во Львов мы приехали ночью. В машинах нас отвезли в пересылочную тюрьму. Всем приказали сесть группами на землю, так как нас группами и выгружали. Вынесли из дома столы, стулья, папки с бумагами и те, кто нас сопровождал, долго разговаривали с начальством пересылки. Среди осуждённых были русские, немцы, украинцы. Они тихо переговаривались между собой. Шло время. Наступило утро, а мы продолжали сидеть. Бывшие по соседству с женщинами немцы, стали кричать нам слова утешения, но это разозлило мордастого офицера сидевшего за столом и он зазвонил в принесённый ему колокольчик, заревев: «Молчать!»
Наступила тишина, тогда он объявил, что он начнёт вызывать по фамилиям, и каждый должен ему отрапортовать, имя, фамилию, год рождения, статью, срок и конец срока. Его слова повторил по-немецки стоявший рядом переводчик.
Началась проверка. Слушаю… Двадцать пять лет… Двадцать пять лет… Двадцать пять лет… Некоторые русские с каким-то вызовом и даже со смехом называли свою статью и срок. Я поражалась. Как эти люди, прошедшие через все муки и в ожидании ещё худшего могут смеясь принимать свою судьбу.
Мы с волнением смотрели, как вызываемых группами уводили в ворота пересылки. Наконец дошла очередь до женщин. Когда всех вызвали, нас не отвели в пересылку, а в помещение, которое оказалось баней. Её обслуживали мужчины. Церемониал мытья проходил под их грязные шутки и прибаутки. Наслушались мы того, чего никогда не слыхали. Я сгорала от стыда, стоя перед ними голой. Один из них бросил: «Ну, чего ты! Подумаешь, невидаль. Мы видим столько голых баб, что даже смотреть не охота. Со временем привыкнешь. По началу всё ново!»
Вся «гигиена» происходила в таком же тоне, включая и бритьё. Нам пояснили, что мы «проходим санобработку». Наконец, помывшись и получив обратно одежду, мы пошли в транзитный барак. Он предназначался для тех, кто отправлялся дальше по назначению. По середине — коридор. По обеим сторонам камеры. Дверь с окошечками. Воздух настолько спёрт, что я почувствовала приступ тошноты. Мучительно хотелось выпить воды. С нами остался один дневальный. Он сказал, что мы должны подождать, так как ему не сказали, как нас распределить. Видя что-то человеческое в нём, я заговорила и стала расспрашивать, как долго здесь держат, как отправляют. Он разговорился и сказал, что пересылка принимает до 10.000 человек, при этом «самых разных народностей». Здесь, мол, долго не задерживают, так как надо освобождать место для новых. Тюрьма всегда переполнена.

Мы устали стоять. Кое-кто сел на грязный пол. Наконец появился какой-то начальник. Он велел впустить нас в одну из камер. Мы вошли и мне показалось, что попали в комнату с умалишёнными. На полу, прижавшись друг к другу сидели женщины всех возрастов, и как я вскоре узнала, всех национальностей. Шла страшная вонь от параши, к которой к тому же было трудно добраться. Некоторые женщины искали друг у друга вшей в волосах и слышно было, как они их со смаком щёлкают. Наш вход в первый момент был встречен гробовым молчанием, но вдруг, как по команде, поднялся визг и крик. Мы сбились около закрывшейся за нами двери. Мне казалось, что я потеряю сознание от воя и вони. Наконец начала разбирать слова. Больше всего слышна была украинская речь. Нас провели в угол к параше и предложили около неё сесть на пол. Кто то стал протягивать нам кусочки хлеба и в кружках тёплую воду.
— Ешьте, ешьте! — говорили нам. — Еда ещё не скоро.
Я взяла в руку огрызок чёрного хлеба и застыла так. Промелькнула мысль — не лучше ли был бы расстрел? Как можно жить среди такого ужаса, грязи, холода, вони, унижений. Смерть была бы лучшим исходом, а женщины стали нас успокаивать; как после я видела, «старожилки» всегда так делали с новичками. Многие были подсоветскими и уж заранее знали, что нас ожидает впереди.
— Ты не отчаивайся, — говорила мне какая-то пожилая женщина. — Попадёшь в лагерь, у тебя будет одеяло, свои нары, будешь работать, двигаться, а здесь только раз в день выводят на час на прогулку. Сдохнуть можно. Там в лагере, Бог даст, заболеешь, попадёшь в стационар, на настоящую койку. Это же счастье, если тебе так повезёт… — журчала она тихим голосом с особой, материнской интонацией.
Этот первый день тянулся страшно медленно. Наконец принесли еду, ржавые миски и такие же ржавые ложки. Солдат стал разливать суп из рыбьих костей. От него шла такая вонь, что я кроме полученного куска хлеба ничего проглотить не могла.
Под вечер пришёл какой-то дядя и принёс газеты. Мне пояснили, что он, хоть тоже заключённый, но стал здесь культработником. Я попросила его дать мне две газеты, притворившись, что очень ими интересуюсь. Он покосился, но дал. К ночи женщины начали «стелиться». Хорошо у кого была шаль, пальто, у меня ничего подобного не было. Я расстелила одну газету на полу, легла на неё, а другой прикрылась. Яркий свет в камере резал глаза. Думала не засну, но поворочавшись всё ж заснула. Проснулась от громкого крика. Надо мной стоял, нагнувшись какой-то офицер. Он злобно заорал: «Ты, что — это? И тут проводишь свою политику! Легла на «Правду», «Известиями» покрылась? Встать немедленно!»
Как мне ни было тяжело, я рассмеялась. Разве могла я знать, что в газетах были снимки «великих советского мира» и что я совершила «святотатство».
Этот тип пришёл за нами, новоприбывшими, чтобы вести к врачу на осмотр.
Нас осматривали два врача. Меня сразу отправили в стационар. У меня нашли полную дистрофию. Я была худа — кожа да кости, теряла равновесие, и остались следы той нервной горячки, которую перенесла в Бадене. Вид у меня был жалкий. Я в один день поседела на полголовы. Заметила это, когда раз меня вели на допрос и в коридоре висело зеркало. Я испугалась своего отражения. Неужели это я?
В стационаре я впервые с момента ареста почувствовала какое-то облегчение. Кровать, хоть и жёсткая, но всё-же кровать. Нет охраны. Не заглядывают к тебе чекисты. Больше, кажется, не будет допросов, издевательств, состояния позора, что ты больше не человек. Я вдруг подумала, что я — счастлива. Рядом со мной на койке лежала молодая украинка с перебитым во время допроса позвоночником. У неё были парализованы ноги. Что они с ней будут делать?..
На следующий день больных вывели на солнышко во двор и мы там сидели на скамейках. Какой это был восторг. Чистый воздух. Ласкающая глаз голубизна неба. Птицы… Стационар был разделён на две половины, женскую и мужскую. Держались мы отдельно, но на воздух выпускали вместе. Мне пояснили, что пересылка состоит из стоящих на плацу бараков. Один из них окружён высоким забором из колючей проволоки. Это — «двенадцатый — строгий». Туда сажают тех, кто получил «полную катушку». Там — власовцы, партизаны, злостные изменники Родине. У них один путь — на Новую землю, на Колыму, и в Магадан.
Вспоминаю слова одного старика-профессора, лежавшего в стационаре.
— Если вы хотите сохранить жизнь, не теряйте веры в то, что когда-то опять станете вольным человеком. Всё, что бы вы не увидели, даже если на ваших глазах будут убивать, бить, грабить, оскорблять, не принимайте близко к сердцу. Ничему не удивляйтесь. Никому не доверяйте, ибо здесь предательство на каждом шагу. Каждый стоит сам за себя, царит закон «ты умри сегодня, а я завтра».
Эти слова глубоко потрясли меня там, в стационаре, но позже всегда вспоминались, как какое-то кредо. Может быть, поэтому я и осталась жива, что старалась приспособляться ко всем обстоятельствам.
В стационаре я пробыла недолго и меня вернули в старый барак. Там я встретилась с австрийками. Мы ожидали этапа и знали, что скоро нас разбросают кто-куда. Поэтому торопились рассказать о себе, о своих близких. А вдруг кто-нибудь из нас вернётся и сможет отнести весточку, что вот, хотя бы до этого дня были живы.

«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
 
← «Шпионка», Часть I, Страницы 13-16 «Шпионка», Часть I, Страницы 1-6 →

Читайте также

Из далёкого невозвратного

Из далёкого невозвратного

Игорь Киселевский Газета «Русский в Аргентине» Пришлось мне побывать в центральной части Аргентины и посетить здешние эстансии. Какая роскошь эти дворцы среди необозримой пампы; парки, сады, культ...
Из Аргентины в Англию

Из Аргентины в Англию

Е. Горовенко (Из записок русского моряка) Все трюмы задраены и всё на палубе закреплено для выхода в открытое море. Шумит пар в машинном отделении и делаются последние приготовления к походу. Пар...
Случай в игорном зале

Случай в игорном зале

Губерт фон Симпсон Все знали, что высокого стройного господина, только что вошедшего в игорный зал Вестерн-клуба, зовут Джек Страйбз. На него обращали мало внимания, так как он ещё ни разу не прои...
На рудниках Боливии. Часть третья

На рудниках Боливии. Часть третья

Михаил Каратеев Глава 5. Золотые приискиМне отвели квартиру из двух комнат, над радио — станцией, во втором этаже небольшого дома, расположенного на вырубленной в лесу полянке. Одно из наших окон б...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!