«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12

+3
Голосов: 3

456

Инга Колчанова

***

Самым страшным было для меня одиночество. Я умоляла советчиков перевести меня куда-то, где находятся люди, но надо мной смеялись и говорили, что именно в одиночестве легче всего продумать о последствиях глупого упорства. Трудно поверить тому, что однажды со мной произошло.

Меня вернули с очередного допроса и вдруг я увидела на более чистом пятне стены… муху. Самую обыкновенную муху, от которой я бы отмахнулась при любых обстоятельствах, но не здесь! Я просто не поверила своим глазам. Ведь это «другое живое существо кроме меня»! Когда муха полетела, я стала ползать за ней на коленях, чтобы не потерять её из виду, чтобы не испугать её. Так наступил период нашего сожительства. Я высыпала ей ту капельку сахара, которую мне давали, крошила хлеб. Я думаю, что в то время я никого так не любила, как это летающее существо.
Но вот, однажды, когда меня вернули от следователя, я не нашла своего жужжащего друга. Возможно мушка вылетела, когда меня выводили, или проползла на свободу через щёлку в оконной раме. Я дошла до того, что стала причитать, как над покойником. Ползая за мухой я раз набрела на ржавый гвоздь, но не обратила на него внимания. Теперь, вспомнив о нём, я в припадке умалишения, схватила его и проткнула им себе вену на руке.

К утру моя рука вспухла. Появился жар. Мне было очень плохо, но я радовалась этому, мечтая о смерти, как о благой избавительнице. В этот день меня не вызвали, за мной не приходили. Ночью краснота и опухоль на руке дошли до плеча. Когда появились мои мучители, я не могла встать. Вызвали ко мне своего доктора. Такой же равнодушный и бессердечный как и следователи, он сказал мне, что даже если мне ампутируют руку, то суда мне всё равно не избежать. Ему вторил один из офицеров. Он рассмеялся во всё горло и крикнул: «Тебя и без руки засудим!»
Сделали мне укол. Дали какое-то лекарство. Ночью я бредила, но на утро температура упала. Видно было, что не пришло время так просто умереть. Ещё несколько дней и ночей и я сдалась. На очередном допросе я согласилась подписать протокол признания, что я действительно работала для английской и американской разведок, что я помогала бежать советским офицерам, которых ко мне приводили, но я не знала ни их имён, ни чинов.

Так мне удалось хотя бы не быть предательницей.
Меня после этого долго не вызывали и перевели в камеру к одной немке, молодой, красивой актрисе Городского Театра. Меня потряс её взгляд, полный безумья. Мы испугались друг друга. Может быть и у меня в глазах она прочитала то, что я усиленно скрывала сама от себя, что я была на грани сумасшествия?… Понадобилось несколько часов, чтобы мы заговорили. Она сказала, что её зовут Моникой Петерс и она, как и я стала жертвой чьего-то доноса. Из отрывочных слов и фраз мы узнали друг друга и ощутили неописуемую радость, что одиночество, кажется, закончилось. Это была нежная, мягкая женщина с врождённым чувством материнства. Она часто обнимала меня, прижимала мою голову к груди, баюкала как ребёнка и мы обе были счастливы этому контакту, человеческому теплу.
Позже, в лагерях я узнала, что моя Моника умерла в одном из сибирских концлагерей.
Общение с ней помогло мне справиться с галлюцинациями, которые я видела в одиночестве. Я видела на стене камеры лица любимых людей, мне казалось, что я слышу их голоса. Когда я, уже в Сибири, спрашивала у других женщин, испытывали ли и они эти явления, почти все говорили, что им это очень хорошо знакомо.

…Время шло. Монику куда-то увезли, а меня перевели в общую камеру. Там я встретила одну чешку, молоденькую студентку. Она была очень хорошенькой но главным образом привлекала к себе своей сердечностью. Она, так же как и я всё ещё надеялась на чудо, что произойдёт что-то неожиданно и нас выпустят на свободу. Мы были уверены в том, что девяносто процентов арестованных — невиновны, но чтобы избавиться от мук, от издевательства и побоев все подписывали под конец всё то, что им подсовывалось…
Жертв отправляли партиями. Так пришёл и мой черёд. В группе мне неизвестных людей, уже не как человека, а как номер попала и я в эшелон. Во Львове, на пересылке меня разлучили с чешкой, мы расстались, рыдая. Ей дали не заключение в лагере, а слали на поселение в Новосибирск.
Она этому не обрадовалась. Привязавшись ко мне как ребёнок, она кричала, умоляла, чтобы нас не разлучали и готова была попасть со мной в лагерь. Жива ли она теперь? Сколько раз в Бадене не я её, а она меня утешала, пела мне песни своей родины, рассказывала о своей семье, о своей молодой жизни. Я ей навсегда остаюсь благодарна за те минуты утешения, которые она мне давала в подвале, когда я уже была на границе полного отчаяния.

***

Я знаю, что никто не был отпущен на свободу в Бадене. Для следователей мы были безличными номерами. С одной стороны они хотели показать свою «бдительность». С другой, конечно, не могли признаться в том, что обвинили по ошибке. Они цеплялись сами за свою жизнь за границей. Им совсем не хотелось так скоро возвращаться домой. Обвинить кого либо в саботаже, шпионаже, в нападении на чинов советской армии. Отсюда ложные обвинительные акты, ложные дутые «судебные процессы».
Вспомнился мне один случай. К нам в камеру была брошена простенькая, совершенно необразованная австрийка. Она бросалась ко всем и умоляла, чтобы ей сказали адрес частной квартиры Сизи. Мы не понимали о чём она говорит. О какой нибудь Сюзанне или о собачке с такой кличкой? «Нет, нет!» рыдала она. «Генерал, который меня допрашивал требует, чтобы я ему назвала этот адрес, адрес Сизи, тогда он меня отпустит домой, а я не знаю о чём он говорит…»
Мы очень хотели помочь ей, прикидывали и так и сяк и наконец догадались, что от неё требуют адрес «частного места встреч» Си Ай Си, американской разведки. Вероятно так и было, но, конечно, никто из нас не знал где оно находится, а только адрес американского военного командования. Может быть это звучит как анекдот. Откуда эта простая и недалёкая женщина попала в ряд американских информаторов? Кто на неё донёс и как можно было поверить такому поклёпу? Позже я встретилась с ней в исправительно-трудовом лагере. Боюсь, что она там и погибла.
Может быть кому-нибудь будет трудно поверить в такой абсурд, но почти все, прошедшие через Баден были невинными жертвами «момента», когда нужно было показать результат бдительной работы за счёт чужих разбитых жизней.
Сейчас люди ездят в СССР и возвращаясь или молчат или пытаются похвалить, сказать, что там «всё переменилось, всё к лучшему», но это — ложь. Там нет свободы. Там все боятся друг друга. Там все рабы и даже в рядах правящего класса нет доверия, нет настоящей дружбы, так как «подсидка» вошла в кровь и плоть.
Мне хочется, чтобы не пропустить, немного отвлечься от основной темы рассказа о пережитом, чтобы показать, как могут попасть в немилость даже временные любимцы. Рядом с лагерем, в котором я сидела, был мужской и мы узнали, что там находится полностью вся футбольная команда, проигравшая за границей какой-то очень важный матч. С ней сидел и её тренер…

Человек — странное существо. Он способен привыкать ко многому. Я… привыкла к своей камере в Бадене. Всякая перемена пугала. Когда меня с другими женщинами посадили в «чёрный ворон», мы все от страха потеряли нервы. Куда? Нас отвезли в тюрьму в Нойкирхен и сообщили, что мы там будем ждать решения Особого Совещания. Женщин заставили мыть полы, стирать солдатское бельё, делать всю чёрную работу. Раз меня привели к толстому капитану, который участливо спросил меня, не хочу ли я сделать какое-нибудь дополнительное признание и этим облегчить свою участь, смягчить приговор. Не знаю, что со мной, уже пришибленной, случилось. Меня охватила неудержимая ярость. Я стала кричать на него, называла его и «иже с ним» преступниками, убеждала, что меня не имеют права увезти из Австрии и что всё, что я подписывала, было вырвано у меня пытками и насилием надо мной.
Такое добродушно-хитрое лицо этого толстяка — изменилось. Злоба исказила его. Маленькие глазки вспыхнули звериным огнём.
— Ах так? — заревел он. — Так знай, что мы отправим тебя туда, куда Макар телят не гонял, на самый север, слышишь, стерва?
Солдат вернул меня в камеру, в которой я провела недели мучительного ожидания приговора. Меня соседки считали ненормальной, так как я больше не верила ни во что кроме расстрела, который ожидала каждый вечер, готовясь к нему в молитве. Наконец настал день, когда меня опять вызвали. Привели в комнату, в которой за столом сидело трое офицеров. Я их до тех пор никогда не видела. Старший из них, смерил меня взглядом с головы до ног и затем размеренно, как бы смакуя каждое слово сказал:
— Ну, вот, гражданка, пришла бумага, приговор. Сейчас мы его вам зачитаем…
Он читал. От волнения я не улавливала смысл слов, пока он не повысил голос и не отчеканил:
— …Десять лет Исправительно-Трудового Лагеря!
Это молнией пронзило мой мозг. «Десять лет Исправительно-Трудового Лагеря…»
Я не помню, что я начала кричать, но меня подхватили два солдата и выволокли. Они волокли меня весь путь до камеры, где меня встретили женщины. Когда за мной захлопнулась дверь и прогремел засов, на их немой вопрос, написанный на лицах, я только прошептала: «Десять лет…» и упала.

Прошло несколько дней и меня и ещё двух женщин отвезли на товарную станцию. Там уже стояло несколько «чёрных воронов» и из них выгружали мужчин, страшных, грязных, заросших волосами, измученных. Их толчками направляли в товарные вагоны. Поезд был украшен гирляндами из зелени и цветов. Какие-то солдаты играли на баянах. На вагонах были плакаты славящие возвращающихся на родину. Внешность была соблюдена. На пути по Европе никто не знал, какой и куда груз везётся палачами. Со мной были две венгерки. Когда мы проезжали через Будапешт, поезд был коротко задержан у моста и прохожие смотрели на него равнодушно, не подозревая, что не счастливые возвращенцы, а насильственно похищенные люди увозятся в чужую и страшную дня них страну.
Венгерки бросились к решётчатому окну и стали кричать на своём языке. Люди, очевидно услыхав, подняли головы и стали всматриваться, откуда летят эти полные отчаяния слова, но охранники бросились к ним, стали стучать прикладами винтовок о пол и заставили замолчать.
…Во Львов мы приехали ночью. В машинах нас отвезли в пересылочную тюрьму. Всем приказали сесть группами на землю, так как нас группами и выгружали. Вынесли из дома столы, стулья, папки с бумагами и те, кто нас сопровождал, долго разговаривали с начальством пересылки. Среди осуждённых были русские, немцы, украинцы. Они тихо переговаривались между собой. Шло время. Наступило утро, а мы продолжали сидеть. Бывшие по соседству с женщинами немцы, стали кричать нам слова утешения, но это разозлило мордастого офицера сидевшего за столом и он зазвонил в принесённый ему колокольчик, заревев: «Молчать!»
Наступила тишина, тогда он объявил, что он начнёт вызывать по фамилиям, и каждый должен ему отрапортовать, имя, фамилию, год рождения, статью, срок и конец срока. Его слова повторил по-немецки стоявший рядом переводчик.
Началась проверка. Слушаю… Двадцать пять лет… Двадцать пять лет… Двадцать пять лет… Некоторые русские с каким-то вызовом и даже со смехом называли свою статью и срок. Я поражалась. Как эти люди, прошедшие через все муки и в ожидании ещё худшего могут смеясь принимать свою судьбу.
Мы с волнением смотрели, как вызываемых группами уводили в ворота пересылки. Наконец дошла очередь до женщин. Когда всех вызвали, нас не отвели в пересылку, а в помещение, которое оказалось баней. Её обслуживали мужчины. Церемониал мытья проходил под их грязные шутки и прибаутки. Наслушались мы того, чего никогда не слыхали. Я сгорала от стыда, стоя перед ними голой. Один из них бросил: «Ну, чего ты! Подумаешь, невидаль. Мы видим столько голых баб, что даже смотреть не охота. Со временем привыкнешь. По началу всё ново!»
Вся «гигиена» происходила в таком же тоне, включая и бритьё. Нам пояснили, что мы «проходим санобработку». Наконец, помывшись и получив обратно одежду, мы пошли в транзитный барак. Он предназначался для тех, кто отправлялся дальше по назначению. По середине — коридор. По обеим сторонам камеры. Дверь с окошечками. Воздух настолько спёрт, что я почувствовала приступ тошноты. Мучительно хотелось выпить воды. С нами остался один дневальный. Он сказал, что мы должны подождать, так как ему не сказали, как нас распределить. Видя что-то человеческое в нём, я заговорила и стала расспрашивать, как долго здесь держат, как отправляют. Он разговорился и сказал, что пересылка принимает до 10.000 человек, при этом «самых разных народностей». Здесь, мол, долго не задерживают, так как надо освобождать место для новых. Тюрьма всегда переполнена.

Мы устали стоять. Кое-кто сел на грязный пол. Наконец появился какой-то начальник. Он велел впустить нас в одну из камер. Мы вошли и мне показалось, что попали в комнату с умалишёнными. На полу, прижавшись друг к другу сидели женщины всех возрастов, и как я вскоре узнала, всех национальностей. Шла страшная вонь от параши, к которой к тому же было трудно добраться. Некоторые женщины искали друг у друга вшей в волосах и слышно было, как они их со смаком щёлкают. Наш вход в первый момент был встречен гробовым молчанием, но вдруг, как по команде, поднялся визг и крик. Мы сбились около закрывшейся за нами двери. Мне казалось, что я потеряю сознание от воя и вони. Наконец начала разбирать слова. Больше всего слышна была украинская речь. Нас провели в угол к параше и предложили около неё сесть на пол. Кто то стал протягивать нам кусочки хлеба и в кружках тёплую воду.
— Ешьте, ешьте! — говорили нам. — Еда ещё не скоро.
Я взяла в руку огрызок чёрного хлеба и застыла так. Промелькнула мысль — не лучше ли был бы расстрел? Как можно жить среди такого ужаса, грязи, холода, вони, унижений. Смерть была бы лучшим исходом, а женщины стали нас успокаивать; как после я видела, «старожилки» всегда так делали с новичками. Многие были подсоветскими и уж заранее знали, что нас ожидает впереди.
— Ты не отчаивайся, — говорила мне какая-то пожилая женщина. — Попадёшь в лагерь, у тебя будет одеяло, свои нары, будешь работать, двигаться, а здесь только раз в день выводят на час на прогулку. Сдохнуть можно. Там в лагере, Бог даст, заболеешь, попадёшь в стационар, на настоящую койку. Это же счастье, если тебе так повезёт… — журчала она тихим голосом с особой, материнской интонацией.
Этот первый день тянулся страшно медленно. Наконец принесли еду, ржавые миски и такие же ржавые ложки. Солдат стал разливать суп из рыбьих костей. От него шла такая вонь, что я кроме полученного куска хлеба ничего проглотить не могла.
Под вечер пришёл какой-то дядя и принёс газеты. Мне пояснили, что он, хоть тоже заключённый, но стал здесь культработником. Я попросила его дать мне две газеты, притворившись, что очень ими интересуюсь. Он покосился, но дал. К ночи женщины начали «стелиться». Хорошо у кого была шаль, пальто, у меня ничего подобного не было. Я расстелила одну газету на полу, легла на неё, а другой прикрылась. Яркий свет в камере резал глаза. Думала не засну, но поворочавшись всё ж заснула. Проснулась от громкого крика. Надо мной стоял, нагнувшись какой-то офицер. Он злобно заорал: «Ты, что — это? И тут проводишь свою политику! Легла на «Правду», «Известиями» покрылась? Встать немедленно!»
Как мне ни было тяжело, я рассмеялась. Разве могла я знать, что в газетах были снимки «великих советского мира» и что я совершила «святотатство».
Этот тип пришёл за нами, новоприбывшими, чтобы вести к врачу на осмотр.
Нас осматривали два врача. Меня сразу отправили в стационар. У меня нашли полную дистрофию. Я была худа — кожа да кости, теряла равновесие, и остались следы той нервной горячки, которую перенесла в Бадене. Вид у меня был жалкий. Я в один день поседела на полголовы. Заметила это, когда раз меня вели на допрос и в коридоре висело зеркало. Я испугалась своего отражения. Неужели это я?
В стационаре я впервые с момента ареста почувствовала какое-то облегчение. Кровать, хоть и жёсткая, но всё-же кровать. Нет охраны. Не заглядывают к тебе чекисты. Больше, кажется, не будет допросов, издевательств, состояния позора, что ты больше не человек. Я вдруг подумала, что я — счастлива. Рядом со мной на койке лежала молодая украинка с перебитым во время допроса позвоночником. У неё были парализованы ноги. Что они с ней будут делать?..
На следующий день больных вывели на солнышко во двор и мы там сидели на скамейках. Какой это был восторг. Чистый воздух. Ласкающая глаз голубизна неба. Птицы… Стационар был разделён на две половины, женскую и мужскую. Держались мы отдельно, но на воздух выпускали вместе. Мне пояснили, что пересылка состоит из стоящих на плацу бараков. Один из них окружён высоким забором из колючей проволоки. Это — «двенадцатый — строгий». Туда сажают тех, кто получил «полную катушку». Там — власовцы, партизаны, злостные изменники Родине. У них один путь — на Новую землю, на Колыму, и в Магадан.
Вспоминаю слова одного старика-профессора, лежавшего в стационаре.
— Если вы хотите сохранить жизнь, не теряйте веры в то, что когда-то опять станете вольным человеком. Всё, что бы вы не увидели, даже если на ваших глазах будут убивать, бить, грабить, оскорблять, не принимайте близко к сердцу. Ничему не удивляйтесь. Никому не доверяйте, ибо здесь предательство на каждом шагу. Каждый стоит сам за себя, царит закон «ты умри сегодня, а я завтра».
Эти слова глубоко потрясли меня там, в стационаре, но позже всегда вспоминались, как какое-то кредо. Может быть, поэтому я и осталась жива, что старалась приспособляться ко всем обстоятельствам.
В стационаре я пробыла недолго и меня вернули в старый барак. Там я встретилась с австрийками. Мы ожидали этапа и знали, что скоро нас разбросают кто-куда. Поэтому торопились рассказать о себе, о своих близких. А вдруг кто-нибудь из нас вернётся и сможет отнести весточку, что вот, хотя бы до этого дня были живы.

«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
«Шпионка», Часть I, Страницы 7-12
 
← «Шпионка», Часть I, Страницы 13-16 «Шпионка», Часть I, Страницы 1-6 →

Читайте также

Родина танго

Родина танго

Игорь Киселевский Письмо с берегов Ла Плата В далёкой знойной Аргентине зима… Сейчас июль. Месяц этот равняется европейскому январю, но чувствуется уже приближение весны. Заметно это в прохладном...
До скорого свидания

До скорого свидания

Е. Николич Умереть человеку легко, иногда даже совсем просто. Живёт человек, радуется, горюет, трудится и, слава Богу, забывает о смерти. А тут вдруг лопнул какой-то сосуд или закрылся где-то там ...
Фотографии из газеты «Русский в Аргентине»

Фотографии из газеты «Русский в Аргентине»

На фотографиях из подшивки — работники газеты «Русский в Аргентине» С. И. Стапран — основатель и издатель газеты Г. И. Киселевский — редактор Рисунок князя П. И. Кугушева к сотому выпуску...
Уругвай. Часть первая

Уругвай. Часть первая

И. С. Заверняев «Сорри», сказал видимо тоже огорчённый чиновник. Я небрежно оттолкнул горку разбитых ваз, а чиновник не стал проверять оставшиеся чемоданы. Одна дама, разбирая черепки, вытащила од...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!