«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21

+3
Голосов: 3

625

Инга Колчанова

Часть вторая

Как я сохранила жизнь


…Встречи и разлуки. Не успевали мы как-то узнать друг друга, освободиться от въевшейся как ржавчина подозрительности, как появлялись оперы, отбирали женщин в новый транспорт и куда-то увозили. За восемь проклятых кошмарных лет с кем только судьба не скрещивала мой путь. Как только мы все ни выкручивались, извивались, чего только не выдумывали для того, чтобы сохранить хоть немного сил и здоровья в надежде выбраться когда-нибудь из этого ада.

Я должна в одном признаться — как это не невероятно, всё-таки к нам, иностранкам было отношение на какую-то долю лучше, чем к своим, над которыми можно было вдоволь измываться.
Жизнь в лагере принимала свои очертания. Каждое утро, просыпаясь и готовясь идти на работу, женщины обычно делились своими снами. Им придавалось очень большое значение. В них искали луч надежды на перемены участи к лучшему. Сон вообще представлял собой забвение, если не появлялись кошмары, сотканные из воспоминаний о том, как били, как понукали, как угрожали. Сколько раз я сама во сне видела себя на свободе, опять счастливой, нарядной, с мужем… любимой и избалованной. Снилось мне и страшное, и тогда, вместо того, чтобы найти отдых от непосильного труда, я вставала утром совершенно разбитая, на грани полного отчаяния.

У нас, кода я была в госпитале, лежала одна русская, звали её Зина. У неё была «специальность». Она гадала на бобах. Женщины не давали ей покоя, умоляя погадать. Решила и я как-то заглянуть в будущее. Сначала Зина «колдовала» над бобами, а затем начала говорить. Она сказала, что несмотря на мои болезни, я дождусь дня освобождения, но это будет ещё не скоро. В общем, я выслушала то, что Зина говорили и другим и осталась недовольной. В своё время, в юности я сама увлекалась изучением графологии, хиромантии и гадала подругам по линиям рук. Читала и о том, что глаза — зеркало души, но со временем стала относиться к этому скептически. Глаза могут казаться наивно-добрыми, а человек может оказаться подлым и расчётливым; но в то, что форма ушей, походка, рот часто точно характеризуют человека, как и линии на его ладонях, это, пожалуй верно. Иногда у меня проявлялся дар угадывать чужие мысли. Это обнаруживалось неожиданно и я, конечно, не могла похвастаться, что всегда способна проявить такую чувствительность. Когда я рассказала об этом моей соседке Юлиане, она пришла в восторг и сказала, что это огромный шанс улучшить свою судьбу и помочь другим. Её слова сбылись. Когда я попала в лагерь, не прошло много времени, как я стала знаменитостью и некоторые начальники стали даже побаиваться меня.
Я научилась изображать из себя пифию и мне удавалось, изрекая «загадочные» слова, помогать больным и измученным женщинам, спасая их от непосильного труда, от хамских выходок и жестокости нарядчиц, бригадиров и начальства. У меня даже появился «блат», так как ко мне стали прислушиваться.

Вероятно, из-за особенно напряжённо-нервного состояния, не хвастаясь, могу сказать, что мне действительно удавалось угадать прошлое человека, а из предсказанного мною будущего многое сбылось ещё в моё пребывание в лагере. Постепенно я стала своеобразной знаменитостью и слава обо мне бежала впереди меня. Не успевали меня отправить на новый лагпункт, как ко мне стремились женщины. Мне не давали покоя даже в уборной — и там меня преследовали с мольбой погадать.

Когда мы, измученные, возвращались с работы, тут меня уже кто-то ждал, прося «заглянуть в будущее». Помню одну латышку, славную девушку по имени Мирза, очень любившую свою мать. Думаю, что в тот вечер у меня особенно были напряжены нервы, они вибрировали, как натянутые струны, и вдруг мне стало ясно, что девушка никогда больше мать не увидит. Я задумалась, сказать ли ей это, так как она раньше говорила, что если что-либо случится с её матерью, она тоже жить не будет. Но что-то подсказало мне, что лучше Мирзу подготовить к грозящему ей удару и я сказала ей о том, что чувствую. С ней был припадок отчаяния. Пришлось и в этот вечер и позже долго говорить с ней, убеждать её, что смерть не конец, что есть после неё светлая жизнь и что придёт тот день, когда они соединятся в лучшем мире. Вскоре меня перебросили в другой лагерь. Я там осталась недолго и вернувшись обратно была встречена Мирзой. «Спасибо, Инга!» сказала она мне. «Вы приучили меня к мысли о временной разлуке с мамой и когда она умерла и мне об этом сообщили, я стоически перенесла этот удар, веря в будущую встречу».

Я стала сама верить в моменты ясновидения. Наиболее яркий случай произошёл в одном из последующих лагерей, и он остался ярким в моей памяти.
Тот рабочий день был особенно тяжёлым и изнурительным. Не только я, все мои товарки едва доплелись до барака. Я ждала очереди в умывальнике, чтобы смыть с себя грязь и вдруг прибежала дневальная из управления и сказала, что меня вызывает к себе опер. У меня упало сердце. Я просто окаменела от страха. Что же теперь? В чём я провинилась? Этот опер особенно ненавидел иностранок и впротивовес многим другим часто вымещал на них свою злобу.
Вошла в контору, а он сидит за письменным столом и читает газету, покрывшись ею от меня. Я стала у дверей и жду. Он молчит, вымучивает жертву. Наконец я решилась и сказала: «Вы меня вызывали, гражданин начальник? Я пришла».

— Садитесь, Роденбахер, — сказал он грубо. — У меня к вам серьёзное дело. Вы занимаетесь в лагере ворожейством и шантажом. У нас для этого особая уголовная статья. Вы ещё сами себе не нагадали, сколько вам я могу прибавить к вашему сроку? Что вы можете сказать в своё оправдание?
Меня начало трясти. Я вся похолодела. Я поняла, что если сейчас не найду выхода, я пропала. Собравшись с духом, я сказала:
— Гражданин начальник, вы знаете, что мне не от кого получать ни писем, ни передач. При аресте у меня забрали и деньги и драгоценности. Если бы я получила хоть что-то, я смогла бы продать и покупать себе хоть что-то, хоть махорку. За гадание мне перепадают разные крохи, облегчая моё существование. Что же касается ворожейства, которое вы связываете с шантажом, то это не колдовство, а дар, который мне дан природой. Я предлагаю вам испробовать меня. Может быть я смогу сказать вам о вашем прошлом, о вашем характере, о вашем будущем…
С моей стороны это было выстрелом в темноту. Каждый нерв вибрировал во мне. Я себе представила ужас изолятора, в который он мог меня бросить, а в это время была лютая зима.
Опер вскочил, глядя на меня вытаращенными глазами, затем заметался по комнате, остановился как вкопанный и сразу вызвал дневальную.
— Никого не пускать. Я занят важным допросом, поняла?
«Смогу ли?» мой мозг прорезала эта мысль. «Удастся ли мне?» Ведь все моё будущее стояло на карте, находясь в руках этого чекиста. Но внезапно меня пронизало как молнией чувство ещё небывалого транса. Глухим голосом я заговорила…

Я не убоялась сказать ему, что очень близкий ему по крови человек живёт в другой стране и носит другую форму. Он побледнел, но не прервал меня. Я сказала ему, что он вскоре женится, но в этом браке не найдёт того счастья к которому так стремится и что этой женщины имя… Евгения.
Пока я говорила, я не смотрела на этого человека. Мне казалось, что я смотрю в самое себя. Сказав кое-что из его прошлого, я добавила, что он не долго останется в этом лагере, что месяца через два у него будут неприятности и что ему не надо увлекаться спортом, который он любит и который уже нанёс ему физический изъян. Закончив, я подняла взгляд. Опер сидел как истукан, бледный и страшный. Он глухо сказал:
— Роденбахер, вы опасная шпионка. Вы, конечно, многому научились от инструкторов английской и американской разведки, но о моём прошлом вы ничего не могли услыхать, ни там, ни на свободе, ни здесь в лагере. В общем хорошо, что вы мне попались. Я бы никогда не поверил, что такие как вы люди существуют на этом свете. Надо шапку снять перед такой западной наукой. Вы большой и сильный человек. Идите и гадайте кому хотите, а если сбудется то, что вы мне сказали, я вас снова вызову к себе. Ступайте и, ни слова о том, что здесь произошло.
«Господи!» думала я идя в барак. «Ты помог мне, а дай мне помочь моим товаркам!»
Шла я шатаясь, как больная, не испытывая голода, хотя ничего с утра не ела. У меня было такое чувство, как будто из меня вылились, потеряны все живительные силы.
В бараке меня встретили радостными криками. Я — вернулась. Меня никуда не угнали. Возможно, что девушки догадывались, за что меня тягали к оперу, но никто не задал вопроса. Для меня сохранили кружку чая и хлеб и, поев, я помолилась и как сноп упала на нары. Сон не приходил и я слыхала, как перешёптывались мои подружки, не желая меня тревожить. В этом бараке у нас царила дружба, вообще-то редкое явление в лагерях. Мы все делились тем, кто что получал, и я, не имея посылок, делилась той махоркой и гостинцами, которые получала за гадание. Среди нас были крепко верующие в Бога, которые следовали заповеди «Люби ближнего как самого себя». Это и создало в тот период моего сидения в ГУЛаге обстановку, в которой можно было себя сохранить. Только в горе, в опасности, в голоде можно распознать человека от волка в человеческом обличьи, и вот там мы все были очеловечены верой и дружбой.
Временно нас отправили на срочную работу в другой лагпункт. Пробыли мы там несколько недель, пока нас не вернули на насиженное место. Опять, как в прошлый раз, только что мы вернулись с работы, как прибежала дневальная и позвала меня к оперу.

Не зная, что меня ждёт, я, не чувствуя под собой ног, пошла к начальнику. Вхожу в его кабинет, а там не только он, а и сам начальник окружных лагерей, которого я несколько раз видела мельком, когда он обходил лагерь с инспекцией.
Опер встал и говорит:
— Ну вот, вы оказались правы Роденбахер. Я женился. Мою жену зовут Евгенией и я, не могу похвастаться счастьем. Вы довольны? Так вот, теперь погадайте моему начальнику.
Странно. В миг я почувствовала себя страшно сильной. Меня охватило какое-то торжество. Передо мной были теперь не страшные чекисты, а люди, которые в таком случае не смели приказывать, а только просить!
— Хорошо, — сказала я. — Вы сказали мне прошлый раз, что я ворожея и шантажистка. Я вам правильно сказала и о прошлом и о будущем, но награды от вас не имела. Теперь я заранее поставлю свою цену. Прикажите моей бригаде выдать целые валенки лучшего сорта и трёх старух не гоняйте на работу, так как они не могут рыть и всё равно не выполняют норму, а остальные тоже слабы и не в состоянии выполнить её за них. Это не большая цена, не правда ли?
Мне было обещано. Обещание исполнили. Ничего особенного начальнику я сказать не могла, но и то, что ему ничто не угрожало, заставило его улыбнуться от уха до уха. После этого меня как ворожею уже никто не преследовал.

Летом 1952 года нас послали на сенокос. Отправили только малосрочниц, имеющих не больше десяти лет. Два дня мы ехали на пароходе и наконец нас под конвоем передали местным колхозникам.
Такая участь считалась счастьем. Вместо тяжёлой лагерной работы, вместо серых бараков, нар, холода и грязи — какое-то подобие «воли». Прислали нас в посёлок Новый Бор, где распределили по отдельным бригадам, конечно в сопровождении наших конвоиров. Мы узнали, что будем косить шесть недель и когда закончим задание — вернут снова в лагерь.
Мой Бог! Я и коса! В жизни ничего подобного в руках не держала. Подружки видели как я неловко взяла её в руки, совсем не так как надо и замахнуть ей у меня не было ни сил, ни, конечно, сноровки. Когда нас вывели на работы, поставили меня в конец и сказали, чтобы я следила, как и что делают другие и повторяла их движения. У всех трава ложится грядками, плавно, красиво, а у меня ничего не получается. Тычу косой в землю, то промахиваюсь поверх травы, то приминаю её. Что и скошу, то остаётся ежиком и торчит.
Забыла я и радость быть на природе. Не радовало больше синее небо и щебет птиц. К вечеру совсем сомлела. Боль в спине, в плечах, такая, что пошевелиться не смела.
Через два дня подошёл ко мне бригадир, почесал за ухом и сказал: — Ты мне, баба, только траву портишь. Разве это сеном будет? Будто корова топтала. Что мне с тобой делать? Вот, возьми грабли, иди в этот лесок и там собирай в кучу листья и прутья, чтобы чисто было. Не думай, что я тебе поблажку делаю. К вечеру приду, проверку сделаю. Нечего на меня глаза таращить, подумаешь, красавица нашлась.

Пошла я в лес. Тишина. Нет солнцепёка, но зато «поблажка» вышла мне боком. Тучи мошкары, хуже комаров. Напала на меня, заползает за ворот рубахи, обжигает как огнём. Сгребаю листья и валежник в кучу и плачу. Понять не могу, что это за работа, зачем им этот, по-моему мнению, мусор. Иду так от кучи к куче, вся уже искусанная. Под вечер, когда зашло за высокие деревья солнце, пришла женщина, вольная и стала измерять мою «норму». Не знаю была ли она придурковатой или делала вид, что не замечает, а я, уже прошедшая лагерную школу обмана, дважды провела её по моему участку. Похвалить не похвалила, но и не пожаловалась на меня. В первый день — сошло с рук.

Так меня оставили на этой работе. Потом приходили телеги, забирали всё что я сгребала в кучи и куда-то увозили.
Вечером нас, лагерниц, собирали и вели в село. Усталые, искусанные, с кровавыми волдырями на ладонях, мы ели, что нам давали. Это было и обедом и ужином, так как на работу давали только краюху хлеба и воду. Редко когда задерживались в разговоре. Обычно проглотив то, что для нас варила из лагерных продуктов жена бригадира, кашу, рыбный суп и хлебный паёк, валились спать. Большинство из нас уже не радовались природе. Кляли жару, солнце, мошкару и стали мечтать о лагере.
Ночь казалась страшно короткой. Не успевали, можно сказать, заснуть, как уже ни свет ни заря была побудка, и так изо дня в день.

«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21
«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21
«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21
«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21
«Шпионка», Часть II, Страницы 17-21
 
← «Шпионка», Часть II, Страницы 22-26 «Шпионка», Часть I, Страницы 13-16 →

Читайте также

О блоге

О блоге

Идеей этого блога стала попавшая ко мне в руки подшивка, состоящая из вырезок рассказов и очерков, печатавшихся в начале прошлого века в иммигрантских газетах. Подшивку мне отдала вдова русского и...
Снег

Снег

Иван Лукаш Петербургское зимнее утро в окне. Никогда его не забыть. Заборы, крыши, деревья от снега белы. Всё светло. Под окном, по дровяному сараю, ходит воронёнок. На пороше тончайшие крестики е...
Страшный маскарад

Страшный маскарад

Евгений Тарусский Газета «Заря» Лошаков решил работать в Новогоднюю ночь. — К чему все эти встречи? Все эти Новогодние пожелания? Тосты за то, чтобы будущий Новый Год встречать на родине? Всё это ...
На рудниках Боливии. Часть первая

На рудниках Боливии. Часть первая

Михаил Каратеев Глава 1. Американское начало карьерыПо окончании «Парагвайской Надежды», я получил много писем, в которых читатели «Русского в Аргентине» просят меня ознакомить их с другими странам...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!