«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26

+3
Голосов: 3

604

Инга Колчанова

Однажды, отработав больше полдня, не видя за собой слежки, я отложила в сторону грабли и присела в тени, начав буквально с упоением чесаться. Лицо, шею, руки уже и без этого были расчёсаны в кровь и я сдирала старые струпья. Вдруг, слышу за собой хруст и тут как тут оказался мой бригадир. Он был страшно зол, лицо его налилось кровью. Шёл он не ко мне, а разыскивал пропавших двух «правительственных» быков.

Спросил, не видела ли я их, случайно и прибавил, что если быки пропали, если их кто-то увёл, зарежет и продаст тайком на мясо, ему не сдобровать. В ту же секунду на меня нашло вдохновение.
— А что, ты не слыхал, что я ворожея и умею гадать? — спросила я с самым серьёзным лицом… — Пойди в село, там в моей сумке найдёшь самодельные карты. Принеси их и я тебе скажу где твои быки.
— Ты что мне голову морочишь? — крикнул он, но остановился, задумался, ещё раз посмотрел мне в глаза и сказал: — Не врёшь?
— Спроси кого хочешь из девушек. Они подтвердят мои слова.
Он обернулся и бегом пустился в село. Прибежал в два счёта. Грязные, мятые карты были у него в кармане.
— Разожги маленький костёр! — уже теперь тоном приказания сказала я. — Я не могу сконцентрироваться от мошкары. — Собрал бригадир сучья и листья в кучу и поджог. Я не торопясь мешала карты, мороча ему голову разговорами.
Сегодня не могу сказать, что подсказывало мне слова. Разложила карты и задумчиво, медленно сказала: — Не бойся! Ничего тебе не угрожает. Быки твои найдутся. Их приведёт светловолосый мужчина…
Бригадир вскочил на ноги и закричал: — Смотри, Эдуардовна (так меня часто звали товарки), найдутся быки, будет тебе больше блат! Ну, а пока, работай дальше.
Я не сдалась. Взяла его за руку, трижды обвела вокруг костра, шепча какие-то бессмысленные слова и сказала, пусть он идёт, а мне ещё на углях доворожить надо.
Прошёл день. От быков ни следа. Всё же бригадир, хоть и посматривал на меня исподлобья, но не погонял и сам пришёл проверить «норму», которую я конечно не выполнила. Отходя, через плечо бросил: — Соврала, плохо будет, а правду сказала, я своё слово сдержу.
На третий день, на заре, пришёл он к нам будить, остановился около меня и сказал: — Ты сегодня не выходи на работу. На тебе лица нет. Больна, что-ли? Отдохни денёк.
Все женщины были поражены, а я больше всех и даже испугалась. Почему он решил оставить меня одну?
Встала, когда все ушли, оделась и легла снова укрывшись кожухом. Лежала я долго, прислушиваясь к каждому шуму. Наконец услыхала громкие шаги и в избу вошёл бригадир.
— Эй, Эдуардовна, вставай. Весть тебе принёс. Быки нашлись и действительно привёл их светловолосый паренёк. Так вот, с сегодняшнего дня я тебя в конюхи произвожу. Станешь стеречь лошадей и быков, при хозяйстве, можно сказать. Иди теперь к моей жене, она тебя накормит.
Мне не надо было говорить дважды. Вскочила и пошла на кухню, а там на столе жареный картофель и куски рыбы. Не помню, когда я последний раз ела с таким аппетитом, просто с жадностью и так много.
Бригадир ушёл и вернувшись дал мне сеть для ловли рыбы и мешок с картофелем. — Вот тебе, Эдуардовна, обещанный блат! Спасибо, что быков вернула!
Такими чудесами удавалось в те жуткие годы жизнь спасать. Последние недели работы в колхозе были для меня каким-то сном. Выводила я лошадей и быков на луг около реки. Сама сеть забрасывала. Рыбёшки было много. Налавливала её полное ведро и вечером товаркам уху с картофелем варила. Перевели меня и на ночное. Это было ещё лучше. Мошкара исчезала. Как раз подошло полнолуние. Лошади бродили около меня пощипывая травку, а я лежала на спине, забросив руки за голову и мечтала… Снова обрела возможность мечтать о свободе, о любимом муже, о близких, которые понятия не имели, где я и что со мной. Я стала верить, что у меня есть будущее и, что я не сложу кости в этом советском аду.

Это, действительно было самым лучшим временем за все восемь лет моего сидения в лагере, но оно было прервано раньше, чем я думала. Нашей бригаде срок ещё не вышел, а к нам верхом заявился конвоир, вынул лист бумаги и прочитав моё имя сказал, что меня вызывают обратно в лагерь и там приказано сдать в… изолятор. Подо мной буквально подкосились ноги и потемнело в глазах. Я бы упала, если бы меня не подхватили товарки. Когда меня повели в избу, я увидела и лицо бригадира, побледневшее и как-то сразу осунувшееся. Собрала в мешок, что имела. Жена бригадира таком сунула в него пакет с едой. Прощались все со слезами.
Конвойный сел на лошадь и приказал мне идти за ним. Дошли до речки. Тут он привязал коня к дереву, показал мне на лодку и сказал, что перевезёт меня, а потом вернётся за сивкой. Грёб он неловко, с кормы, одним веслом. Не успели мы переплыть полреки, а он говорит мне: — Вылезай!
— Куда вылезать? — запротестовала я. — Вода по горло, если не больше. — И солгала, что я плавать не умею, а он равнодушно и упорно говорит: — Вылазь, я тебе приказую!
Пришлось выпрыгнуть из лодки в воду. Её было по пояс, но холод пронизал меня. Добралась до берега, остановилась и стала руками выжимать юбку. Солдат вернулся на лодке за лошадью, сел на неё и перешёл вброд. Повёл он меня в Новый Бор. Там ребятишки на улице. Окружили меня, скачут, корчат рожи и кричат:
— Глянь, беглянку привели! Побег исделала, её и пымали! Вот теперь получит!
Конвоир на коне подгонял меня как скотинку. Подошли к зданию, окружённому проволочным забором. Слыхала о нём. Это и был изолятор, в который бросали беглецов и тех, кто отказывался от работы или дерзил начальству. Конвоир медленно, с каким то фасонистым видом слез с лошади и позвонил у ворот. Вошёл молодой сержант и неожиданно приветливо говорит: — Здрасьте! Что это с вас вода льётся? Чай в реку упали? Ты, что дурак, — обернулся он к конвоиру, — не уследил! Ну, добро пожаловать, здесь вас санитаркой ожидают. Подь, переоденься, там в кладовке есть кое-какое барахло, хватай ведро и тряпки и приступай полы мыть. Скоро больные прибудут. Это только вот эту, переднюю часть, а назад лазать не смей, там изолятор. Полезешь, так сама туда и сядешь.
«Блат»? — подумала я. — Откуда, от кого? Но скоро узнала, что это не так. Оказалось, что в лагере спохватились. Хотя я и была малосрочницей, но по их понятиям десять лет наказания по шестому пункту — шпионажу, дело серьёзное. Нельзя было меня на «полуволю» в колхоз отправлять. Кто-то додумался, вот меня и выудили.
Тут я под постоянным надзором должна была быть. Но я приняла это по-философски. Если не бросили в изолятор, значит какой-то луч надежды на облегчённое положение есть. Это называется везением.
Вечером прибыли больные женщины, фурункулёзные, дистрофички, больные теорермией, кротовой болезнью, с опухолями, паршой и все радовались своим болезням, видя в них облегчение, временный отдых от невыносимого труда, издевательств и мучений.
По моим бумагам знали, что я «не от сохи». Из санитарки и уборщицы я стала медсестрой. Мне вменили в обязанность мерить температуру, записывать всё в историю болезни, проверяя какие лекарства и когда давать, приносить три раза в день еду из больничной кухни, но, конечно приходилось мыть посуду и убирать палаты. Чего лучшего я могла себе желать. В таких обстоятельствах можно вытянуть весь срок и дождаться свободы, не теряя человеческий облик.
Встретивший меня сержант был здесь за старшого. Когда он уходил, он закрывал нашу часть дома на ключ. С левой половины, из изолятора мы часто слышали жуткую брань и потасовки. Оказалось, что там женщины, отказчицы, все уголовные из нашего лагеря. Они вскоре узнали, что я здесь санитарка и стали меня выкрикивать по имени: — Эй! Инга! Отзовись, или возгордилась, знать не хочешь?
Мне приходилось за едой идти через двор и я вскоре увидела, что в одном из окон изолятора около подоконника — щель, и не малая. Стала я в неё просовывать кручонки из махорки и даже остатки еды, делая плоские пакетики. В изоляторе ничего кроме хлеба и воды не дают. Держат на таком режиме, пока не согласятся выйти на работу. Некоторые сдаются, выголодав и под влиянием угроз, но были такие строптивые, которых ничем сломить не могли.
Интересно было то, что у этих женщин были деньги. Откуда, это было их секретом. Через нашу щель, они просовывали мне их и я им стала покупать в лавочке всё что удавалось. Делать нужно было очень осторожно, так как если бы я «влипла», меня бы строго наказали и я сама могла бы стать одной из них. Но одновременно я боялась их. Это был особый сорт человеческих существ, способных на всё, от доноса для отмщения, до избиения при удобном случае при том, с целью изувечить, изуродовать. Начала я помощь по доброте душевной, всё ещё не потеряв наивность — и оказалась между двух огней.
Были такие и среди больных, и, боясь их, я не смела это показать, не смела от них сторониться. Трудно было всё время быть на чеку. Но были и сердечные, милые и добрые, которым мне от всего сердца хотелось помочь. По ночам, когда мы ложились спать, женщины ожидали меня с большим нетерпением. Кончив работу я укладывалась и в темноте рассказывала им содержание кинокартин, которые видела в счастливое время, содержание романов, которые когда-то читала. Конечно, многое было забыто и я присочиняла от себя — отсутствием фантазии я никогда не страдала.
Это было отрадой для несчастных затурканных существ, которые переносились в иной, им не знакомый, почти сказочный мир. Днём говорили о другом, о семье, о детях, о родителях, о той серой, но теперь кажущейся прекрасной жизни, которая была жестоко прервана арестом и осуждением, — но ведь ночь должна была блистать чем-то неизведанным и прекрасным.
Когда появлялся врач, каждая больная со страхом думала, что вот-вот её объявят способной, признают здоровой и отправят обратно в лагерь на работу. Обход обычно кончался всеобщим вздохом облегчения, если ни на одну не было указано пальцем, что она будет выписана.
И теперь с теплом душевным вспоминаю нашего сержанта. Он был милым человеком. Любил похвастаться, какой он сердцеед, сколько девушек мечтают стать его женой, со сколькими он ведёт переписку. С первого дня, когда он меня встретил мокрую от речного невольного купания, он отнёсся ко мне особенно сердечно и любил поговорить, расспрашивая о моей прежней жизни. Ему хотелось чему-то научиться, приобрести «манеры» и он просил, чтобы я его учила «европейским танцам». Это бывало очень забавно. Я сама напевала мотивы танго, медленного вальса и другие ходкие мелодии и он, немного косолапо, но с упорством повторял па. Наконец в нашу игру включились и больные женщины. На гребёнках с папиросной бумагой они сопровождали моё пение. Получался настоящий оркестр. Как-то раз, видя как он ест, я ему мягко сделала замечание и он не только не обиделся, но попросил показать, как же едят «по европам». Дошло до того, что я стала его секретарём и отвечала на письма его девиц, стараясь подделаться под его невыработаный почерк. Всё это происходило, конечно, за спиной у начальства и когда оно появлялось, наш сержант орал на нас, хамил и употреблял весьма непечатные слова.

Врезался мне в память один случай. Шла я мимо ларька и увидела выставленную халву. Обычную, когда-то, самую простую халву, но я предпочитала её с детства всем другим даже самым деликатным сладостям. С этого момента я потеряла душевный покой. Халва! Она стояла перед моими глазами и рядом с ней цена, огромная цена, 28 рублей килограмм. Мне казалось, что я ощущаю её вкус во рту, тающий, разливающийся, такой дразнящий.
И вот, я решила хоть раз в жизни, здесь, во что бы то ни стало, ею насладиться. Голь на выдумки хитра. Я мысленно перебрала всё своё состояние. Единственной, правда мне не принадлежащей вещью, было казённое платье, мне выданное по какому-то случаю и ни разу мною не одёванное, и я решила его продать. Если произойдёт инвентаризация, что-нибудь выдумаю…
К нам в больницу и изолятор воду привозила русская немка, жившая тут, в посёлке на вечном поселении и я ей предложила это платье. Она его щупала, прикладывала к себе, строила гримасы, говорившие, что «не так уж оно ей нужно и не так уж нравится», но я видела, что рыбка клюнула и сделка состоялась. Я получила от неё целых 45 рублей и в тот же день побежала в ларёк и потратила все деньги до последней копейки. Я купила кило халвы, три литра молока и на остальные средства сигарет. Кутить, так кутить. Придя в больничный барак я открыла пир на весь мир. Я даже решила разделить мою халву между всеми, но женщины отказались. Взяли полкило, а другую половину оставили мне.
Моё пиршество закончилось бедой. Я сразу съела всю халву и выпила литр молока. Боже мой, что со мной потом было. Беда! Трое суток я промучилась со страшной дезентерией. Врач и сержант недоумевали. Все женщины в порядке, я одна извиваюсь. Однако, мою тайну никто не выдал.
Летели дни. Кончался сенокос. Вот-вот должны были вернуться мои товарки и я с ними отправиться в лагерь. Предстоял переучёт имущества и я стала думать о том, как мне объяснить исчезновение платья, выданного в больнице.
Пригодился мой сержант и через него я вступила в переговоры с его дружком, начальником конвоя, который должен был нас сопровождать. Я чистосердечно сказала ему, что платье было мною продано и просила, чтобы он мне дал справку, что когда оно после стирки висело на верёвке «его съел телёнок». Он выслушал меня, недоумевающе покачал головой и пояснил, что телята «платьев не едют». Предложил другой выход. Платье сушилось у костра и… сгорело.
Инвентаризация прошла для меня благополучно и я была несказанно рада, что мой непродуманный поступок с халвой обошёлся без последствий.
Когда нас увозили, все вышли нас провожать. Мне кажется, что особенно искренне и сердечно желали мне всяких благ. Сержант даже щёлкнул каблуками и поблагодарил за мои уроки. Больше всего я была потрясена, когда начальник конвоя, выдавший мне справку о «сгоревшем» платье, лукаво улыбнулся и дал мне пакетик. — Прочтёшь, порви записку… Мы тебя здесь уважали, знаешь? Ну, счастливой дороги.
Уже на пароходе я открыла пакетик. Там был кусок халвы и в полуграмотной записке этот добрый человек пожелал мне скорейшего возвращения на родину.

«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
 
← «Шпионка», Часть II, Страницы 27-31 «Шпионка», Часть II, Страницы 17-21 →

Читайте также

О блоге

О блоге

Идеей этого блога стала попавшая ко мне в руки подшивка, состоящая из вырезок рассказов и очерков, печатавшихся в начале прошлого века в иммигрантских газетах. Подшивку мне отдала вдова русского и...
Из далёкого невозвратного

Из далёкого невозвратного

Игорь Киселевский Газета «Русский в Аргентине» Пришлось мне побывать в центральной части Аргентины и посетить здешние эстансии. Какая роскошь эти дворцы среди необозримой пампы; парки, сады, культ...
Бабушка

Бабушка

Н. Фёдорова Газета: «Новая заря» Дата публикации: суббота, 28 февраля 1942 года. I С годами бабушка делалась всё меньше и меньше. Наташа прекрасно помнила, что, когда бабушка приехала и они целова...
На рудниках Боливии. Часть вторая

На рудниках Боливии. Часть вторая

Михаил Каратеев Глава 3. Условия службы инженераСами понимаете, что если в такую компанию по воле случая попадёт вдруг настоящий, дипломированный инженер, то встречают его на месте не слишком добро...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!