«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26

+3
Голосов: 3

503

Инга Колчанова

Однажды, отработав больше полдня, не видя за собой слежки, я отложила в сторону грабли и присела в тени, начав буквально с упоением чесаться. Лицо, шею, руки уже и без этого были расчёсаны в кровь и я сдирала старые струпья. Вдруг, слышу за собой хруст и тут как тут оказался мой бригадир. Он был страшно зол, лицо его налилось кровью. Шёл он не ко мне, а разыскивал пропавших двух «правительственных» быков.

Спросил, не видела ли я их, случайно и прибавил, что если быки пропали, если их кто-то увёл, зарежет и продаст тайком на мясо, ему не сдобровать. В ту же секунду на меня нашло вдохновение.
— А что, ты не слыхал, что я ворожея и умею гадать? — спросила я с самым серьёзным лицом… — Пойди в село, там в моей сумке найдёшь самодельные карты. Принеси их и я тебе скажу где твои быки.
— Ты что мне голову морочишь? — крикнул он, но остановился, задумался, ещё раз посмотрел мне в глаза и сказал: — Не врёшь?
— Спроси кого хочешь из девушек. Они подтвердят мои слова.
Он обернулся и бегом пустился в село. Прибежал в два счёта. Грязные, мятые карты были у него в кармане.
— Разожги маленький костёр! — уже теперь тоном приказания сказала я. — Я не могу сконцентрироваться от мошкары. — Собрал бригадир сучья и листья в кучу и поджог. Я не торопясь мешала карты, мороча ему голову разговорами.
Сегодня не могу сказать, что подсказывало мне слова. Разложила карты и задумчиво, медленно сказала: — Не бойся! Ничего тебе не угрожает. Быки твои найдутся. Их приведёт светловолосый мужчина…
Бригадир вскочил на ноги и закричал: — Смотри, Эдуардовна (так меня часто звали товарки), найдутся быки, будет тебе больше блат! Ну, а пока, работай дальше.
Я не сдалась. Взяла его за руку, трижды обвела вокруг костра, шепча какие-то бессмысленные слова и сказала, пусть он идёт, а мне ещё на углях доворожить надо.
Прошёл день. От быков ни следа. Всё же бригадир, хоть и посматривал на меня исподлобья, но не погонял и сам пришёл проверить «норму», которую я конечно не выполнила. Отходя, через плечо бросил: — Соврала, плохо будет, а правду сказала, я своё слово сдержу.
На третий день, на заре, пришёл он к нам будить, остановился около меня и сказал: — Ты сегодня не выходи на работу. На тебе лица нет. Больна, что-ли? Отдохни денёк.
Все женщины были поражены, а я больше всех и даже испугалась. Почему он решил оставить меня одну?
Встала, когда все ушли, оделась и легла снова укрывшись кожухом. Лежала я долго, прислушиваясь к каждому шуму. Наконец услыхала громкие шаги и в избу вошёл бригадир.
— Эй, Эдуардовна, вставай. Весть тебе принёс. Быки нашлись и действительно привёл их светловолосый паренёк. Так вот, с сегодняшнего дня я тебя в конюхи произвожу. Станешь стеречь лошадей и быков, при хозяйстве, можно сказать. Иди теперь к моей жене, она тебя накормит.
Мне не надо было говорить дважды. Вскочила и пошла на кухню, а там на столе жареный картофель и куски рыбы. Не помню, когда я последний раз ела с таким аппетитом, просто с жадностью и так много.
Бригадир ушёл и вернувшись дал мне сеть для ловли рыбы и мешок с картофелем. — Вот тебе, Эдуардовна, обещанный блат! Спасибо, что быков вернула!
Такими чудесами удавалось в те жуткие годы жизнь спасать. Последние недели работы в колхозе были для меня каким-то сном. Выводила я лошадей и быков на луг около реки. Сама сеть забрасывала. Рыбёшки было много. Налавливала её полное ведро и вечером товаркам уху с картофелем варила. Перевели меня и на ночное. Это было ещё лучше. Мошкара исчезала. Как раз подошло полнолуние. Лошади бродили около меня пощипывая травку, а я лежала на спине, забросив руки за голову и мечтала… Снова обрела возможность мечтать о свободе, о любимом муже, о близких, которые понятия не имели, где я и что со мной. Я стала верить, что у меня есть будущее и, что я не сложу кости в этом советском аду.

Это, действительно было самым лучшим временем за все восемь лет моего сидения в лагере, но оно было прервано раньше, чем я думала. Нашей бригаде срок ещё не вышел, а к нам верхом заявился конвоир, вынул лист бумаги и прочитав моё имя сказал, что меня вызывают обратно в лагерь и там приказано сдать в… изолятор. Подо мной буквально подкосились ноги и потемнело в глазах. Я бы упала, если бы меня не подхватили товарки. Когда меня повели в избу, я увидела и лицо бригадира, побледневшее и как-то сразу осунувшееся. Собрала в мешок, что имела. Жена бригадира таком сунула в него пакет с едой. Прощались все со слезами.
Конвойный сел на лошадь и приказал мне идти за ним. Дошли до речки. Тут он привязал коня к дереву, показал мне на лодку и сказал, что перевезёт меня, а потом вернётся за сивкой. Грёб он неловко, с кормы, одним веслом. Не успели мы переплыть полреки, а он говорит мне: — Вылезай!
— Куда вылезать? — запротестовала я. — Вода по горло, если не больше. — И солгала, что я плавать не умею, а он равнодушно и упорно говорит: — Вылазь, я тебе приказую!
Пришлось выпрыгнуть из лодки в воду. Её было по пояс, но холод пронизал меня. Добралась до берега, остановилась и стала руками выжимать юбку. Солдат вернулся на лодке за лошадью, сел на неё и перешёл вброд. Повёл он меня в Новый Бор. Там ребятишки на улице. Окружили меня, скачут, корчат рожи и кричат:
— Глянь, беглянку привели! Побег исделала, её и пымали! Вот теперь получит!
Конвоир на коне подгонял меня как скотинку. Подошли к зданию, окружённому проволочным забором. Слыхала о нём. Это и был изолятор, в который бросали беглецов и тех, кто отказывался от работы или дерзил начальству. Конвоир медленно, с каким то фасонистым видом слез с лошади и позвонил у ворот. Вошёл молодой сержант и неожиданно приветливо говорит: — Здрасьте! Что это с вас вода льётся? Чай в реку упали? Ты, что дурак, — обернулся он к конвоиру, — не уследил! Ну, добро пожаловать, здесь вас санитаркой ожидают. Подь, переоденься, там в кладовке есть кое-какое барахло, хватай ведро и тряпки и приступай полы мыть. Скоро больные прибудут. Это только вот эту, переднюю часть, а назад лазать не смей, там изолятор. Полезешь, так сама туда и сядешь.
«Блат»? — подумала я. — Откуда, от кого? Но скоро узнала, что это не так. Оказалось, что в лагере спохватились. Хотя я и была малосрочницей, но по их понятиям десять лет наказания по шестому пункту — шпионажу, дело серьёзное. Нельзя было меня на «полуволю» в колхоз отправлять. Кто-то додумался, вот меня и выудили.
Тут я под постоянным надзором должна была быть. Но я приняла это по-философски. Если не бросили в изолятор, значит какой-то луч надежды на облегчённое положение есть. Это называется везением.
Вечером прибыли больные женщины, фурункулёзные, дистрофички, больные теорермией, кротовой болезнью, с опухолями, паршой и все радовались своим болезням, видя в них облегчение, временный отдых от невыносимого труда, издевательств и мучений.
По моим бумагам знали, что я «не от сохи». Из санитарки и уборщицы я стала медсестрой. Мне вменили в обязанность мерить температуру, записывать всё в историю болезни, проверяя какие лекарства и когда давать, приносить три раза в день еду из больничной кухни, но, конечно приходилось мыть посуду и убирать палаты. Чего лучшего я могла себе желать. В таких обстоятельствах можно вытянуть весь срок и дождаться свободы, не теряя человеческий облик.
Встретивший меня сержант был здесь за старшого. Когда он уходил, он закрывал нашу часть дома на ключ. С левой половины, из изолятора мы часто слышали жуткую брань и потасовки. Оказалось, что там женщины, отказчицы, все уголовные из нашего лагеря. Они вскоре узнали, что я здесь санитарка и стали меня выкрикивать по имени: — Эй! Инга! Отзовись, или возгордилась, знать не хочешь?
Мне приходилось за едой идти через двор и я вскоре увидела, что в одном из окон изолятора около подоконника — щель, и не малая. Стала я в неё просовывать кручонки из махорки и даже остатки еды, делая плоские пакетики. В изоляторе ничего кроме хлеба и воды не дают. Держат на таком режиме, пока не согласятся выйти на работу. Некоторые сдаются, выголодав и под влиянием угроз, но были такие строптивые, которых ничем сломить не могли.
Интересно было то, что у этих женщин были деньги. Откуда, это было их секретом. Через нашу щель, они просовывали мне их и я им стала покупать в лавочке всё что удавалось. Делать нужно было очень осторожно, так как если бы я «влипла», меня бы строго наказали и я сама могла бы стать одной из них. Но одновременно я боялась их. Это был особый сорт человеческих существ, способных на всё, от доноса для отмщения, до избиения при удобном случае при том, с целью изувечить, изуродовать. Начала я помощь по доброте душевной, всё ещё не потеряв наивность — и оказалась между двух огней.
Были такие и среди больных, и, боясь их, я не смела это показать, не смела от них сторониться. Трудно было всё время быть на чеку. Но были и сердечные, милые и добрые, которым мне от всего сердца хотелось помочь. По ночам, когда мы ложились спать, женщины ожидали меня с большим нетерпением. Кончив работу я укладывалась и в темноте рассказывала им содержание кинокартин, которые видела в счастливое время, содержание романов, которые когда-то читала. Конечно, многое было забыто и я присочиняла от себя — отсутствием фантазии я никогда не страдала.
Это было отрадой для несчастных затурканных существ, которые переносились в иной, им не знакомый, почти сказочный мир. Днём говорили о другом, о семье, о детях, о родителях, о той серой, но теперь кажущейся прекрасной жизни, которая была жестоко прервана арестом и осуждением, — но ведь ночь должна была блистать чем-то неизведанным и прекрасным.
Когда появлялся врач, каждая больная со страхом думала, что вот-вот её объявят способной, признают здоровой и отправят обратно в лагерь на работу. Обход обычно кончался всеобщим вздохом облегчения, если ни на одну не было указано пальцем, что она будет выписана.
И теперь с теплом душевным вспоминаю нашего сержанта. Он был милым человеком. Любил похвастаться, какой он сердцеед, сколько девушек мечтают стать его женой, со сколькими он ведёт переписку. С первого дня, когда он меня встретил мокрую от речного невольного купания, он отнёсся ко мне особенно сердечно и любил поговорить, расспрашивая о моей прежней жизни. Ему хотелось чему-то научиться, приобрести «манеры» и он просил, чтобы я его учила «европейским танцам». Это бывало очень забавно. Я сама напевала мотивы танго, медленного вальса и другие ходкие мелодии и он, немного косолапо, но с упорством повторял па. Наконец в нашу игру включились и больные женщины. На гребёнках с папиросной бумагой они сопровождали моё пение. Получался настоящий оркестр. Как-то раз, видя как он ест, я ему мягко сделала замечание и он не только не обиделся, но попросил показать, как же едят «по европам». Дошло до того, что я стала его секретарём и отвечала на письма его девиц, стараясь подделаться под его невыработаный почерк. Всё это происходило, конечно, за спиной у начальства и когда оно появлялось, наш сержант орал на нас, хамил и употреблял весьма непечатные слова.

Врезался мне в память один случай. Шла я мимо ларька и увидела выставленную халву. Обычную, когда-то, самую простую халву, но я предпочитала её с детства всем другим даже самым деликатным сладостям. С этого момента я потеряла душевный покой. Халва! Она стояла перед моими глазами и рядом с ней цена, огромная цена, 28 рублей килограмм. Мне казалось, что я ощущаю её вкус во рту, тающий, разливающийся, такой дразнящий.
И вот, я решила хоть раз в жизни, здесь, во что бы то ни стало, ею насладиться. Голь на выдумки хитра. Я мысленно перебрала всё своё состояние. Единственной, правда мне не принадлежащей вещью, было казённое платье, мне выданное по какому-то случаю и ни разу мною не одёванное, и я решила его продать. Если произойдёт инвентаризация, что-нибудь выдумаю…
К нам в больницу и изолятор воду привозила русская немка, жившая тут, в посёлке на вечном поселении и я ей предложила это платье. Она его щупала, прикладывала к себе, строила гримасы, говорившие, что «не так уж оно ей нужно и не так уж нравится», но я видела, что рыбка клюнула и сделка состоялась. Я получила от неё целых 45 рублей и в тот же день побежала в ларёк и потратила все деньги до последней копейки. Я купила кило халвы, три литра молока и на остальные средства сигарет. Кутить, так кутить. Придя в больничный барак я открыла пир на весь мир. Я даже решила разделить мою халву между всеми, но женщины отказались. Взяли полкило, а другую половину оставили мне.
Моё пиршество закончилось бедой. Я сразу съела всю халву и выпила литр молока. Боже мой, что со мной потом было. Беда! Трое суток я промучилась со страшной дезентерией. Врач и сержант недоумевали. Все женщины в порядке, я одна извиваюсь. Однако, мою тайну никто не выдал.
Летели дни. Кончался сенокос. Вот-вот должны были вернуться мои товарки и я с ними отправиться в лагерь. Предстоял переучёт имущества и я стала думать о том, как мне объяснить исчезновение платья, выданного в больнице.
Пригодился мой сержант и через него я вступила в переговоры с его дружком, начальником конвоя, который должен был нас сопровождать. Я чистосердечно сказала ему, что платье было мною продано и просила, чтобы он мне дал справку, что когда оно после стирки висело на верёвке «его съел телёнок». Он выслушал меня, недоумевающе покачал головой и пояснил, что телята «платьев не едют». Предложил другой выход. Платье сушилось у костра и… сгорело.
Инвентаризация прошла для меня благополучно и я была несказанно рада, что мой непродуманный поступок с халвой обошёлся без последствий.
Когда нас увозили, все вышли нас провожать. Мне кажется, что особенно искренне и сердечно желали мне всяких благ. Сержант даже щёлкнул каблуками и поблагодарил за мои уроки. Больше всего я была потрясена, когда начальник конвоя, выдавший мне справку о «сгоревшем» платье, лукаво улыбнулся и дал мне пакетик. — Прочтёшь, порви записку… Мы тебя здесь уважали, знаешь? Ну, счастливой дороги.
Уже на пароходе я открыла пакетик. Там был кусок халвы и в полуграмотной записке этот добрый человек пожелал мне скорейшего возвращения на родину.

«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26
 
← «Шпионка», Часть II, Страницы 27-31 «Шпионка», Часть II, Страницы 17-21 →

Читайте также

В лесах Парагвая

В лесах Парагвая

Автор неизвестен (Из письма одного русского землемера, работающего в Парагвай, в районе Энкарнасьона) «…Я живу в лесу, в дебрях. Дабы письма не терялись, я их прошу оставлять на моей деревенской ...
В стране женщин

В стране женщин

Ибэ Дата публикации: 1 июня 1932 года. (Из парагвайской жизни) Недавно наш Асуньсьон посетила известная журналистка Росита Форбес. Она была встречена с большим радушием не только всем составом ан...
По ту сторону экватора

По ту сторону экватора

Аргентина продолжает так же страдать от жары, как Европа от холода. Весь европейский континент не перестаёт подвергаться нашествиям всё новых и новых волн жестоких морозов. Льды и снежные заносы у...
Фиджи. Часть вторая

Фиджи. Часть вторая

Н. Кормилев вторник, 18 ноября 1975 г. 2. Первым европейцем побывавшим на Фиджи, был знаменитый голландский мореплаватель Тасман, который в 1643 году открыл второй по величине остров архипелага Ф...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!