«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31

+3
Голосов: 3

741

Инга Колчанова

Почему я упоминаю такие эпизоды? Столько страшного, правдивого, просто невероятного о жестокости в ГУЛагах написано большими людьми, Солженицыным, Марченко и другими! Мои показания были бы бледными, так как я не писательница и не могла бы психологически точно и продуманно-хронологически изложить это на бумаге.

Но мне, как женщине, радостно показать, что и в этом аду есть люди, такие настоящие русские люди, которые и в тюрьмах и лагерях сохранили доброе сердце и, часто, рискуя собой, помогали тем, кто нуждался в их помощи, понимая, что приводит человека делать непродуманные поступки.

…Вернулись мы в лагерь. Ничего там не изменилось. После «полуволи» в колхозе наоборот всё казалось ещё чернее и хуже. Сразу узнали о слухах, касающихся политзаключённых. Говорили, что всех скоро увезут в специальный строгорежимный лагерь. Настроение было тревожное. Увы, слух оказался правдой. Я скоро почувствовала это на себе. Меня вызвали в спецчасть и там сообщили, что в тот же вечер буду куда-то отправлена. Куда — не сказали. Все казённые вещи были у меня отобраны. Оставили только то, что было на мне. Дали пакет с продовольствием на дорогу. Прощание с товарками было полито слезами. Вывели за вахту и там передали трём конвоирам с собакой. Кроме меня ещё пятеро мужчин. Пошли. Ночь — хоть глаз выколи. Впереди солдат с винтовкой, за ним в восьми шагах мы в две шеренги. В первой я и двое мужчин, за нами трое и в самом конце два солдата и пёс. Холодно. Снег хрустел под ногами. Впереди лес. Мне было странно. Впервые я в таком маленьком этапе и без женщин. Шёпотом спрашиваю у соседа, какой у него пункт. «Шестой» ответил он едва пошевелив губами. «Шестой», сказал и тот, что шёл справа от меня, и добавил: «И у тех, что сзади тоже «шестые».
Куда нас ведут? Начала молиться. Может быть, на расстрел? Оказалось, что один из мужчин — немец. Он и начал мне по-немецки, шёпотом говорить, что нужно напасть на конвой, отнять оружие, и пристрелить и их и овчарку. Безумная мысль! Шансов никаких, а он всё шепчет. Вдруг, вижу, замелькали огоньки. Я закричала: — Что это? Железнодорожная станция?
Передний конвоир и спокойно ответил: «А что ты думала? Куда тебя ведём?
Идём дальше и я мысленно крещусь и благодарю Бога. Если бы напали на конвой, он бы нас перестрелял, а если бы и не прикончил на месте, всё равно позже бы добили.
Подошли к станции. Только там, при свете фонарей стали рассматривать друг друга. Господи! Обычные люди, ничего в них нет зверского, а ведь совсем недавно готовы были купить свою жизнь, уничтожив другие.
Повели нас в поезд. Воткнули меня в отделение, в котором уже сидели три женщины, заключённые и тоже иностранки. Как обычно — первый вопрос: — По какому пункту? «По шестому»… Как и я, они понятия не имеют, что случилось. Их тоже сорвали внезапно. В разговоре упомянули два страшных лагеря, Абесь и Инту. Они недалеко друг-от друга, не больше ста километров. Оба они самого строгого режима с разницей только в производственном отношении. В первый попадают инвалиды и доходяги, а во второй полноценные работники. Бывает, что с доходягами прошмыгнёт какой нибудь уголовный из «волков». По протекции, конечно.
Абесь и Инта страшны по своим размерам и персоналу. Я была в Абесе и видела там старых несчастных женщин, за 70 лет, еле передвигающих ноги, и всё равно их не отпускали, держали действительно до последнего дыхания. Там я встречалась с эстонками, латвийками и литовками. Им приписывались самые невероятные злодеяния от шпионажа, до подрывной работы и призывов на свержение советской власти. Помню старую бабушку Бушманис, латышку. Она была из хорошей семьи и держала себя с большим достоинством. У неё жила дочь за границей и это было её главным преступлением. Связь между ними была прервана ещё до конца войны и, наверное, молодая женщина понятия не имела, где находится её любящая мать. Бог был милостив к старушке и она тихо умерла во сне.
Почему-то в ту морозную ночь, когда вагоны отстукивали на ходу неизвестное расстояние, я стала вспоминать тех кого знала и кого тоже увезли изверги и больше никогда мы о них не слыхали.

Моё предчувствие исполнилось. Нас привезли опять в Абесь. Там я встретила изумительную женщину, которую знала по прежнему сидению. Она была очень религиозной. Попала она в лагерь за свою дочь, которую воспитала в вере Христовой. Девочка встречалась с единомышленниками и они вместе молились. Кто-то донёс и всю группу обвинили в антисоветской деятельности. Дочь осудили на 25 л., но забрали и мать, как виновную в воспитании в преступном духе.Сначала они были разлучены, а потом недосмотром и отсутствием «бдительности органов» обе попали в Абесь. Более чистых и светлых людей трудно было себе представить. Мы были в одной бригаде и, как говорится, ели из одной миски. Никогда не забуду, когда у меня сломался передний зуб. Я это страшно переживала. Зубы у меня были ровные, красивые, крепкие и белые и вдруг между ними зияющая дыра.
Через пару дней после этого я видела мою приятельницу сидящей на нарах и раскачивающей пальцами свой золотой зуб. На мой вопрос, что она делает, она сказала: — Ты молодая, красивая, тебе нужно себя сохранить. Я отдам мой золотой зуб лагерной дантистке, а она вам вставит новый.
Я была потрясена. Кто я ей? Посторонний человек! Но на её стороне была и её дочь, Катюша. Она сказала, что поняла, что все люди — близкие. Христос ведь сказал — любите ближнего своего как самого себя! Я их друг и что такое отдать зуб? Пустяки, а для меня это может быть важным.
При мне, после смерти Сталина вышел закон выпустить малолетних, совершивших преступления до 17 летнего возраста, но и тут Катюша не попала под амнистию. У неё оказалась разница в один всего месяц.
Пишу я о них, не зная их дальнейшей судьбы, но они мне скрасили последние месяцы моих переживаний. Как они обе умели молиться! Горячо, преданно, я бы сказала, уходя мыслями куда-то высоко, высоко к Богу. Это не было просто повторением слов молитв, это было — горение!

…Проснулось утро 14 марта 1955 года. Оно, казалось ничем не отличалось от тех, которые остались длинной чередой за мной и которые продолжат мою жизнь в этом лагере. Побудка. Встала, натянула на себя холодные отсыревшие предметы одежды, как вдруг вызвали меня и ещё двух австриек, француженку и финку. Приказали нам немедленно идти в спецчасть. Там всё произошло ещё быстрее. Коротко было объявлено готовиться к этапу. Впервые за всё время я не испугалась. У меня, правда, замерло сердце, но от вспышки надежды. Ведь за месяц перед этим отправили из Абеси всех немцев, а за ними группу венгров. Может быть пришла очередь и для нас?
Вернулись мы в барак и возбуждённые и настороженные. Счастье одних вызывало ненависть и зависть у других. Вчерашние подружки могли превратиться в разъярённых мегер. Мы знали как было с немками и венгерками. Сначала их выделили в отдельный барак и тогда начался бунт. Никто из советских не хотел выходить на работу. И раньше до этого, когда иностранки и иностранцы начали получать посылки кто от родных, кто от Международного Красного Креста, масса тех, которые ничего не имели и жили на голодный паёк, возненавидела счастливцев, как бы те ни делились своими продуктами.
Я лично получила первую посылку от немецкого Красного Креста из Мюнхена только в мае, а потом от австрийского правительства и от брата моего мужа, но тогда я уже находилась в Явасе около Потьмы и знала, что нас скоро отправят домой.
В Явасе были только иностранцы, кандидаты на освобождение, и советские граждане только обслуживали лагерные нужды. Настроение было совсем иным. Почти все уже получили ответы на свои открытки, отправленные домой. Но и тут была разница. Я и несколько других были лишены этого права, как осуждённые ОСО (Особым Совещанием) и переписка была исключена. В апреле мне дали разрешение отправить две безличных, сухих открытки. Ответа не было и это меня убивало. Когда пришла посылка от брата мужа, я совсем упала духом. Почему брат? Почему не мой дорогой любимый и любящий муж? Почему и от моих родных, оставшихся в Австрии, нет весточки?…
Наконец в середине мая меня и ещё двух австриек отправили в Потьму. Там мы увидели массу женщин и мужчин, спокойно разгуливающих по лагерю, разговаривающих друг с другом. Это было совершенно необычной картиной.
Я попала в барак, в котором встретила милую немку. Я её знала по Абесю. Она тоже только-что прибыла. Нам дали одеяла и мы отгородились ими в углу, создав себе иллюзию «отдельной комнаты». На прогулке познакомились с молодым немцем и он предложил нам свои услуги вплоть до того, что носил нам еду из столовой. Боже мой, как всё это было необычным и просто сказочным! Началась человеческая жизнь.
Мужчины в лагере были очень вежливы. Никаких сомнительных предложений не было, но многие нашли там родственную душу, и как я позже узнала, на свободе вступили в брак. Знаю, что некоторые пары сошлись в Потьме, но разошлись. Одних ожидали дома мужья или жёны, другие бросились друг к другу просто изголодавшись без ласки, без нежности, без любви, которая была простой животной страстью.
Я твёрдо отводила от себя все притязания, желая остаться чистой и иметь право честно смотреть в глаза мужу. Я его крепко любила и жила мыслью о встрече.
На тех, кто был на очереди быть отпущенным, советская лагерная администрация смотрела сквозь пальцы. В столовой устраивались танцульки, часто показывали кинокартины и даже иностранные. Так я увидела два старых австрийских фильма, которые смотрела в счастливые дни. Не было и речи о работе. Убивали время как умели. Наступило тепло и лёжа на траве, принимали солнечные ванны. Приходили посылки и часто получившие их складывали свои сокровища в кучу и приглашали других разделить лакомства. В общем нас кормили не плохо. Возможно, что нам могли бы позавидовать многие «вольные». Очевидно власти хотели, чтобы мы приобрели человеческий вид и из скелетов, а были и такие, превратились бы в нормальных людей, у которых под кожей на костях было и мясо.

***

21 ИЮНЯ! Разве я могу забыть его? Австрийских подданных вызвали в столовую и там стали читать имена. Когда назвали меня, я чуть не потеряла сознание. Нас стали готовить к отправке. Вызывали по очереди, задавали массу вопросов, вплоть до того «не имеете ли вы каких либо претензий»! Я, эта страшная преступница, «шпионка» осмелела и напомнила о драгоценностях, которые были экспроприированы у меня. Меня выслушали очень вежливо и предложили отложить мой отъезд до тех пор, пока будут вестись поиски, в каком учреждении они находятся «на хранении». Нечего говорить, я сразу отказалась от этой цели. Какие драгоценности! Что может быть дороже свободы?
В общем, конечно, сборы были не долги, зато прощания с новоприобретёнными друзьями были обильно политы слезами. Хотя остающиеся и знали, что когда-то придёт и их очередь, но ожидание счастливого дня было очень мучительным.

…Вывели нас за зону. Казалось, что там и воздух другой и небо синее и солнце ярче. Ведь это была почти свобода. Почти… так как в СССР никогда не знаешь, как могут обернуться в последний миг события по чьей-то незримой воле.
Дошли до станции. Наша охрана растерялась, такая тут началась торговля вещами. Уезжающие без смущения продавали казённые вещи, сдирая с себя бушлаты, телогрейки. Покупатели, «вольные», швырялись на всё. Получив деньги, люди бросались покупать всё, что можно было достать. Я купила себе вишен, бутылку вина и, конечно, сигарет.
Подошёл состав. В поезде было шумно, весело и вскоре многие были под хмельком. На меня алкоголь не подействовал. Черезчур были напряжены нервы.
Рано утром мы прибыли в Москву. Мы были уже свободными людьми. Нам показали, как дойти до метро и ехать на другой вокзал. Там мы просидели несколько часов и наконец, наконец, о Боже, двинулись к границе.
Когда поезд пришёл во Львов, я вспомнила львовскую пересылку. Сколько лет легло между «тогда» и «теперь». Хотелось забыть, исключить из мыслей те страшные годы, искалечившие мою жизнь, меня самоё, моё «я».
На заре мы пересекли венгерско-австрийскую границу. Вероятно знали о том, кто такие пассажиры в нашем вагоне. В окна нам бросали цветы, бросились на станции железнодорожники, станционный персонал и люди, оказавшиеся там. Нам стали подавать фрукты, булки, всё, что нашлось. Австрия встречала своих почти потерянных детей. Наконец — любимая Вена.
Гремел оркестр. Перрон и вокзал были убраны гирляндами и букетами цветов. Встретило нас правительство во главе с Канцлером Рабе. Кружилась голова, хотелось и смеяться и навзрыд плакать. Вот — мы, живые свидетели советского террора, выходцы из лагерей смерти, на глазах которых гибли сотни, тысячи людей, не имевших за собой никакой вины, не совершивших никаких преступлений, по доносам, за веру в Бога, потому, что они имели смелость стремиться к человеческой жизни и свободе.
Хочу повторить, что я не писательница, я не могу создать из своей исповеди какой-либо литературный или политический эпос. Я просто женщина, ложно заклеймённая «шпионкой» и прошедшая через мясорубку советских чекистов. Я считала и считаю своим долгом внести свою маленькую лепту в летопись ГУЛагов и ещё раз сказать, что в горе, в страхе, в опасности, я встретила там, за проволокой, под лучами прожекторов с вышек, под лай охранных собак и грубые окрики стражников — ЛЮДЕЙ! Настоящих людей. Многих, многих из них нет в живых, другие, искалеченные, влачат существование на поселении, а я, счастливица молюсь о них и благодарю за то, что ОНИ БЫЛИ.

«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31
 
«Шпионка», Часть II, Страницы 22-26 →

Читайте также

Снег

Снег

Иван Лукаш Петербургское зимнее утро в окне. Никогда его не забыть. Заборы, крыши, деревья от снега белы. Всё светло. Под окном, по дровяному сараю, ходит воронёнок. На пороше тончайшие крестики е...
В горах Кордобы

В горах Кордобы

Игорь Киселевский Аргентина, чем дальше вглубь, тем становится прекраснее. Равнинная у Буэнос-Айреса, за Кордобой она обращается в гористую страну. После ночи езды в курьерском поезде «Золотой Орё...
По синим волнам океана

По синим волнам океана

Юрий Мандельштам (К столетию со дня появления первого произведения Лермонтова) Сто лет тому назад в «Библиотеке для чтения» впервые были напечатаны стихи молодого поэта, Михаила Лермонтова. Это б...
Уругвай. Часть пятая

Уругвай. Часть пятая

И. С. Заверняев Русская колония в Уругвае К величайшему моему сожалению, о русской колонии почти ничего не знаю и, как я ни пытался, русские (с которыми я сталкивался, а их очень немного) ничего не...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!