Из далёкого невозвратного

+1
Голосов: 1

218

Игорь Киселевский
Газета «Русский в Аргентине»

Пришлось мне побывать в центральной части Аргентины и посетить здешние эстансии. Какая роскошь эти дворцы среди необозримой пампы; парки, сады, культурные островки в дикой пустыне!
Невольно как призраки являются перед моими глазами наши старинные поместья, увы, теперь разрушенные и сожжённые.

Этот степной воздух, чернозём, высоко растущие тополи, колосящаяся пшеница и золотое солнце Аргентины переносят меня на наш родной юг, в тот край, «где всё обильем дышит».
И представляется мне старинная усадьба, уцелевшая со времён Гетманов. — Старинный парк запущеный и дом, наш старый дом, друг юности, друг моего далёкого детства. Он всегда встаёт предо мной как самое дорогое, близкое живое существо. Смотрю на него и предо мною открывается целый мир грёз, мыслей, воспоминаний….
Что сложить из них — песню, повесть, стихи?…

***

Вечереет. Лучи заходящего солнца, проникая сквозь разноцветные стёкла старинных окон и зажигая по дороге хрусталь и бронзу люстры, красным отблеском золотят стены. Тихо в старом доме! Никого нет… Окна открыты, в них льётся аромат летних душистых цветов; струится прохлада вечера. Сколько грусти… сколько во всём таинственной думы… Всё непонятно… Всё загадочно. — Жизнь необъяснима — как сон. Вот солнечный луч бледнеет и умирает, гаснут хрусталь и бронза люстры, темнеют стены. Цветы в саду благоухают сильнее, кажется что в их благоухании льётся песня их души и поднимается к небу, к звёздам…
Старые портреты задумчиво смотрят из позолоченных рам. Вельможа в белом мундире со звездой; Воевода Адам Кисель с булавой и в нарядном кафтане времён Богдана Хмельницкого; военные в напудренных париках; красавицы времён Павла и Екатерины. Все они жили, страдали, любили и умерли… Зачем они жили? Для чьей потехи?…
Задумчиво смотрят старинные портреты. Тихо и загадочно вокруг. Жизнь необъяснима — как сон…

***

В большой столовой стоят старинные высокие часы. Когда то, больше ста лет назад, их привезли из за границы; на футляре их вырезано имя знаменитого мастера. Они не идут уже больше: они умерли; душа отлетела, остался лишь остов.
Молча стоят они, и только лучи заката ласкают их по вечерам и загораются на медном маятнике, как улыбка старика… Часы умерли и ничто не может их оживить. А между тем, давно — давно, когда маятник равномерно и беспощадно отбивал своё «тик-так», когда, повинуясь механизму, стрелки совершали бесчисленные круги, и каждый прошедший час сопровождался гулким торжественным боем, часы жили. Они казались живым существом. И много прошло перед их глазами… Много радости, много печали… Перед ними пронеслась помещичья жизнь — яркая, шумная, красивая, разгульно — широкая. Много было пропето песен, много выпито вина, много выплакано слёз… Равнодушно смотрели часы на всё из своего мрачного футляра и равномерно отбивали маятник «тик — так». А жизнь, которая неслась как пёстрая праздничная толпа охотников с песнями, гиканьем, звуками труб, порою стоном пойманного зверя, постепенно стала замедлять свой бег. Реже стала толпа гостей, тише звучали песни. Жизнь затихала. Громче стало тиканье маятника, гулко стал раздаваться бой в высоких пустых комнатах.
Дети и молодёжь разлетались, лишь изредка собираясь на каникулы летом в старом гнезде, а старики доживали свой век. «Тик — так», равнодушно дробил маятник безвозвратно уходящую жизнь, час за часом, день за днём. И жутко было слушать старикам, как каждый удар его приближал их к могиле.
И они умерли, а часы долго ещё безучастно и неумолимо дробили жизнь… Но вот… остановились и они… Они умерли…
В парадной комнате старого дома стоят высокие красного дерева шкапы с чёрными переплётами по стеклу. В них старые книги; пахнет плесенью и затхлым; книги в кожаных переплётах; на истлевающих пожелтевших страницах старинный шрифт; попадаются заметки на полях, кое где между страниц засохший цветок.
Сколько нежной прелести в этих порою наивных сантиментальных заметках, в этих рассыпающихся в прах от прикосновения цветах?!…
Чья рука бережно сохраняла их? Чьё сердце может быть билось при воспоминании о том, что они пробуждали?…
И от истлевших страниц поднимаются, как неясные видения сна, бледные исчезнувшие лица; они печальны и прекрасны и овеяны поэзией тоже исчезнувшей любви… Звучит чуть слышный мотив забытого менуэта… сухие лепестки розы рассыпаются в прах…

***

Белая зала. Стёрлась позолота карнизов и потолка… Поблекли золотистые ткани занавесей и стульев… Молча висит старинная люстра, чуть вздрагивая хрустальными подвесками — в них свет порою загорается как слёзы… Молчит старый рояль… Всё молчит… Тихо в старинной белой зале… Сколько печали в этой задумчивой прозрачной тишине! Здесь всё отжило, скрыты прошлые страдания… Прошлое счастье… Его уж нет. О нём горит слеза хрустальной люстры, о нём дрожит струна безмолвного рояля, о нём плачут белые благоухающие розы…
Спускайся ночь. Пусть тишина уснёт, пусть уснут таящиеся в ней рыданья… Пусть всему на время будет покой. Сон — отдых от жизни. Смерть — вечный покой.

***

Как старинное кладбище — родовой архив, лежащий предо мною, спасённый и перевезённый сюда за океан к нам в Аргентину.
Та осязаемая видимая связь прошедшего с грядущим.
Живыми тенями встают из древних манускриптов толпы людей прошедших трёх веков… Пергаменты нетленны, и имена начертаны рукой отшедших в вечность Державных Властелинов и их Сподвижников, останутся всегда живыми.
Великий Пётр, Екатерина, Александр… дают нам яркие страницы блиставшей славы, а подлинные акты продажи крепостных людей вещают о том мраке, в котором прибывал народ.
Старинные бумаги нам говорят о том, что было… чего уж больше нет… чего не будет больше.
«Догорели огни,
«Облетели цветы…
«Непроглядная ночь
«Как могила темна…

Из далёкого невозвратного
Из далёкого невозвратного
 
← Московские особняки Синее такси →

Читайте также

Патагония

Патагония

М. Архангельский На юг Аргентины. — Бывшее дно океана. — Доисторическое прошлое. — Премии за уши убитых индейцев. — Бунт на кораблях Магеллана. — Дарвин и Ф. Амечино. — Человек не происходит от об...
Родина танго

Родина танго

Игорь Киселевский Письмо с берегов Ла Плата В далёкой знойной Аргентине зима… Сейчас июль. Месяц этот равняется европейскому январю, но чувствуется уже приближение весны. Заметно это в прохладном...
История драмы Лермонтова

История драмы Лермонтова

Р. Словцов В предисловии к своей «романтической драме» — «Странный человек» 17-летний Лермонтов писал: «Я решил изложить драматически происшествие истинное, которое долго беспокоило меня и всю жиз...
Уругвай. Часть четвёртая

Уругвай. Часть четвёртая

И. С. Заверняев Базары Следует сказать о пищевых магазинах. «Супер маркетов» типа «Сейф Вэй», «Лаки» и т. п. здесь нет, но я нашёл два огромных магазина, с множеством отделений, где вы можете приоб...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!