На рудниках Боливии. Часть третья

+3
Голосов: 3

366

Михаил Каратеев

Глава 5. Золотые прииски

Мне отвели квартиру из двух комнат, над радио — станцией, во втором этаже небольшого дома, расположенного на вырубленной в лесу полянке. Одно из наших окон было в аршина три. За право полюбоваться открывавшимся отсюда видом, с европейца следовало бы брать немалые деньги: на триста метров ниже, в оправе цветущих розалий, серебром сверкала поверхность реки.

На ближайшем её берегу находился наш завод, а на противоположном расстилался необозримый девственный лес, с ягуарами, тапирами и удавами. Между нами и заводом — тоже лес, весь перевитый лианами, с зарослями бамбука и пышными коронами гигантских пальм… Вправо и влево виднелись такие же бескрайние леса, разбросанные по склонам гор. Местами из этого зелёного моря вырывались кверху острова разноцветных скал. Ещё дальше, на фоне изумительно — синего неба видны были снежные горы и в том числе вершина Илиампу, имеющая высоту около семи вёрст.
На уступе горы, в двухстах шагах по прямой линии от дома, находилась вырубленная в лесу площадка, размером около десятины. Из нашего знаменитого окна, сверху вниз её было видно как на ладони. Очень часто, особенно на рассвете, пока ещё завод не начинал работать, на ней можно было наблюдать стадо резвящихся обезьян. Раза два или три я видел там и диких кабанов, а незадолго до моего приезда на этой поляне заметили даже ягуара. Что касается крокодилов, нежившихся на песчаных отмелях реки, немного в стороне от завода, — то из окон нашей квартиры ими можно было любоваться почти во всякое время.

От дома к заводу вела узкая просека, по которой мне приходилось проходить несколько раз в день. И тем не менее пускаться в этот короткий и чисто внутренний путь никогда не следовало без оружия, так даже и здесь были возможны совершенно непредвиденные встречи.
Так например, однажды на этой дорожке я нос к носу столкнулся с каким то странным животным, о существовании которого доселе и не подозревал. По виду и величине это было нечто среднее между свиньёй и броненосцем, но цвета светло — серого, пожалуй даже голубоватого. Не зная что это за штука и что ей от меня нужно, я было схватился за кинжал, но зверь спокойно подошёл вплотную и самым дружелюбным образом принялся меня обнюхивать.Тогда я осмотрелся и приволок его с собою на завод. Оказалось какое то редкое, а может быть даже совсем неизвестное европейцам животное, почитающееся у индейцев священным и потому привыкнувшее не бояться человека. Увидевши как непочтительно я волоку за шиворот это «божество», — мои индейцы рабочие пришли в сильное смущение и просили отпустить пленника, дабы не навлекать на нас мести Великого Духа. Не без некоторого сожаления я, конечно, их просьбу исполнил.
В другой раз я на той же просеке наткнулся на здоровенного удава, расположившегося переваривать только что съеденную козу. Голова с рогами не могла пролезть в удавью глотку и торчала у него изо рта наружу. Очевидно, переварив остальное, удав собирался её выплюнуть, но рок судил иначе: от козлиной головы он отделался гораздо раньше, но вместе с нею и от своей собственной.
Вокруг самого дома росли апельсины, лимоны, сортов шесть бананов и папайя, — нечто вроде небольшой дыни растущей на дереве. Немного поодаль были посажены ананасы, какао и кофе. Два последние фрукта мы потребляли исключительно своего собственного производства. Часто ели также, в варёном виде, молодые пальмовые стволы и побеги.
Несмотря на близость экватора, климат здесь оказался приличным. Объясняется это тем, что прииски находились в лесу и на тысячу метров выше уровня моря. Это одновременно спасало и от чрезмерной жары и от лихорадок, царящих на этой широте внизу, в долинах.

Приехали мы сюда в самое лучшее время, т. е. зимой. Разница между временами года выражается здесь лишь в том, что летом дожди довольно часты, а зимою их почти нет, кроме того ночи холоднее, а как естественное следствие этого — меньше москитов. Всё же остальное — круглый год одинаково. Деревья, например, цветут когда попало и очень часто так: сперва большими красными цветами, потом средней величины белыми, затем маленькими фиолетовыми, большими жёлтыми и т. д. Объясняется это «чудо» весьма просто: каждое дерево здесь скручено всевозможными вьюнами и лианами, — вот они и расцветают поочерёдно.
Что касается жары, то на мой взгляд в южных областях России летом куда жарче. За два года моего пребывания в Т., температура на солнце не поднималась выше 50 градусов С., а в тени, насколько помню, никогда не бывало больше 38. В комнатах у нас раза два три в году доходило до 32-х градусов, а как правило, круглый год держалось 25-27. К этой температуре организм настолько привыкает, что в те редкие дни когда термометр падает до 20 градусов, мы начинаем дрожать и мёрзнуть. Впрочем по ночам температура иногда опускалась и ниже.
Летом часто шли дожди, сопровождаемые иногда сильнейшими грозами. О силе подобного ливня житель умеренного пояса не имеет представления. За каждым из них следовали обычно горные обвалы и оползни. Тропинка связывающая нас с Соратой, в некоторых местах смывалась начисто и пока посланные с рудника индейцы её восстанавливали (на что иногда требовалось на мало времени), — единственной нашей связью с внешним миром оставалось радио. Если же всё бывало благополучно, то почту и газеты нам доставляли раз в две недели.
Ни о каких солнечных ударах я здесь не слышал. Небо часто бывало облачным. Почти вся моя служба протекала на открытом воздухе и за всё время моего пребывания в Т. я, кажется, ни разу не одевал шляпы.

Комары залетали к нам в виде исключения: за два года я их видел не больше десятка. Но зато во всяких мало приятных мошках и москитах недостатка никогда не ощущалось. Круглый год досаждала небольшая жёлтая мушка, кусающая так, что из ранки течёт кровь, а укус потом недели две нестерпимо чешется. Сверх того было сорта четыре различных москитов, из которых самый маленький размерами не превышал пол миллиметра. Этот подлец — самый зловредный, хотя и остальным следует отдать справедливость: кусаться все умели по Русски!
Была муха при укусе клавшая в ранку яйцо, из которого выводился затем червь в вершок. Встречались также всевозможные овода, черви, земляные блохи и прочие любители плодиться и размножаться под человеческой кожей. Масса огромных тарантулов, отличающихся от европейских более длинными лапами, жила в домах, забираясь в шкафы, ящики и буфеты. О гигантских тараканах и муравьях величиною до дюйма, не приходится уж говорить: этой прелести хватает кажется в любом уголке Южной Америки.
Водилось вокруг нас множество ядовитых змей, размерами от полутора аршина до сажени. О крупных представителях здешней фауны я дальше буду говорить подробней, а сейчас в нескольких словах коснусь нашего общества: всё оно состояло из сотни рабочих индейцев, как всегда забитых и жалких, да из трёх белых чинов администрации, — людей весьма сомнительной морали. Все они находились на холостом положении и за исключением моей жены, белых женщин здесь никогда не было.

В самых диких углах Южной Америки до ныне ещё существуют независимые индейские племена, под напором цивилизации отступающие всё дальше вглубь материка. Защищённые непроходимыми лесами, болотами и убийственным для европейца климатом, — они живут там своей первобытной жизнью старательно уклоняясь от всяких встречь с белыми и ненавидя последних всеми фибрами души.
Сознавая своё бессилие, они не тревожат белых какими либо нападениями, но и к себе их стараются не подпускать. При продвижении в это царство тайны, есть какой то роковой предел, перейдя который европейский путешественник, пощажённый змеями и лихорадками, получает в спину отравленную стрелу, пущенную невидимой рукой. Все экспедиции отправляющиеся к верховьям Амазонки, возвращались с пол дороги, или же совсем не возвращались. Из последней, лет двенадцать тому назад организованной полковником Фаусеттом и великолепно экипированной, не пришёл назад ни один человек. С тех пор подобных попыток больше не возобновляли.
Такие дикие племена были и в северо — восточной части Боливии, даже в сравнительной близости от нашего рудника. Но я уже говорил ,что первыми они не нападают и потому подобное соседство никакой опасности для нас не представляло. Мои сведения об этих племенах весьма ограничены, так как сталкиваться с ними, к счастью, не приходилось. Слыхал только, что у них ещё царят нравы времён покорения Америки, практикуются внутренние войны, сдирание скальпов и даже людоедство. Удивляться этому не приходится, так как европейская цивилизация ничего кроме дурных примеров и ожесточения сюда не принесла.

Глава 6. Индейцы

Что касается индейцев которые покорились белым, — то эти совсем не таковы. В глубине души они, понятно, ненавидят своих поработителей так же как и их независимые собратья, если не больше. Да оно и понятно: белые менее всего заботятся о том, чтобы внушить им иные, более светлые чувства.
Поняв что с завоевателями не совладать и что сопротивление только ухудшит дело, — эти индейцы смирились, постепенно утратили свои воинственные черты и под гнётом жесточайшей эксплуатации превратились сегодня в жалких и запуганных существ, привыкнувших безропотно терпеть любые унижения и ожидать от «бледнолицых» всего чего угодно, за исключением добра, правды и справедливости.
С этими индейцами я находился в постоянном соприкосновении, так как из них набирались наши рабочие. Если вы вздумаете представлять их себе этакими героями в духе Фенимора Купера, при мокасинах, тамагавках и с перьями где только возможно, — то жестоко ошибаетесь: в обыденной жизни это просто ватага жалких и невзрачных оборванцев, еле прикрытых кое какими лохмотьями. В наружности их нет ничего романтического, во взгляде ничего «орлиного». На лицах их возможно прочесть лишь тупое равнодушие, тоску, да иной раз — затаённую ненависть к поработителям.
В некоторых исключительно торжественных случаях, они, правда, наводят на себя известный лоск: кое кто раскрашивается, у наиболее заслуженных появляются на головах перья.
Вначале они относились ко мне как ко всякому белому, т.е. покорно и замкнуто. Однако постепенно, видя что я их не обижаю, ко мне начали привыкать и привязываться. Грань ещё более стёрлась, когда я прилично овладел их наречием и между нами стали возможны разговоры «по душам». Из под коры вековой покорности и равнодушия на меня глянуло тода истинное лицо индейца, лицо чрезвычайно привлекательное, полное внутреннего достоинства и благородства.

Мои сослуживцы — американцы краснокожих глубоко презирали и были убеждены, что только суровостью их можно удерживать в повиновении. Я держался иного мнения. Кроме того установить с ними дружбу мне помогло и случайное обстоятельство: однажды проезжая верхом, верстах в 15-ти от прииска, я нашёл в лесу умирающего индейца. Между лопатками у него торчала стрела. Кто и почему его подстрелил, — мне так и не удалось узнать: насчёт своих внутренних дел индейцы умеют крепко держать язык за зубами. Оказавши первую помощь, я на своей лошади привёз раненного в посёлок, где его через некоторое время поставили на ноги. Очевидно моё поведение в данном случае было столь необычайным для белого и так изумило индейцев, что относиться ко мне они стали совершенно исключительно.
Помню такой случай: как то отправившись инспектировать наши каналы, я вынужден был заночевать в лесу, в обществе двух индейцев рабочих. Один из них, старик по имени Патамурзук, был обыкновенно молчалив, но если удавалось развязать ему язык, — мог рассказать много интересных преданий. Кроме того он был изумительный ботаник, и знал буквально все местные растения и их свойства. В этот вечер я попытался, по обыкновению, вызвать его на разговор и выведать что нибудь интересное.
Старик долго молчал, сидя у костра как бронзовое изваяние и попыхивая трубочкой. Наконец я навёл беседу на взаимоотношения белых с индейцами и Патамурзук вдруг оживился.
— Вот слушай, начальник, — заговорил он, — ты удивляешься, что нет до сих пор настоящего мира между бледнолицыми и краснокожими. Мы не знаем почему белые не приняли нашей дружбы. Может быть им запретил их Бог… То что я расскажу, я слышал от своего деда, а тому рассказывал его дед. Давно это было, когда первые бледнолицые высадились на наш материк. Они были жадны и жестоки. Они искали золота, но не умели работать. В том году на небе была большая хвостатая звезда, которая двигалась так быстро, что это было видно простым глазом. А на землю Великий Дух послал болезни и голод.
Внизу в долине бледнолицые начали умирать. Они были уже так слабы, что не могли даже охотиться. Тогда наши старики сказали: — Пусть пришельцы жадны и жестоки, но они всё таки храбрые воины. Если мы, оставив в горах своё оружие, всем племенем спустимся вниз и принесём им пищу, — мы их спасём и после этого между нами будет вечная дружба и мир.
Племя послушалось стариков. Без оружия оно спустилось в долину, неся с собой индюков и маис. Белые с радостью приняли еду и пировали всю ночь. А утром взяли оружие и перебили всех. Они не пощадили столетних старцев, детям разбивали головы о камни, насиловали и убивали наших женщин. Не знаю за что. И никто не знает… Только три человека из всего племени спаслись. Они прибежали в горы и передали другим страшную весть. А белые этот день до сих пор считают великим праздником и справляя его ежегодно едят маис и индюков…

Старик умолк. Мне тоже было крыть нечем: случай этот исторически достоверен и праздник таковой имеется…
— Это было жестокое время, — попробовал возразить я, — ведь и индейцы были тогда не лучше!
— Индейцы были жестоки на войне, — отвечал мой собеседник. — Это другое дело. Тут каждый воин рискует тем, что он готовит своему врагу. Но дружба всегда была для индейцев священным понятием.
— Но ведь и белые же не все такие как те!
— Все! — убеждённо сказал Патамурзук, — если нас теперь не убивают, то это потому, что некому бует работать на белых.
— Разве и я такой? — спросил я, зная что индейцы меня любят и желая знать как Патамурзук выйдет из положения.
— Начальник не белый человек, — спокойно ответил старик, — Белому Патмурзук не рассказал бы всего этого.
— Вот тебе и раз! — удивился я, — а кто же я такой?
— Великий Дух кому угодно может дать светлую кожу. Но сердце начальника — не сердце белого человека.
Признаюсь, я был польщён. Но надо сказать, что подобное отношение влекло за собою ряд преимуществ: на 200 вёрст в окружности все индейцы, свои и чужие, меня знали и в силу репутации существа, которому Великий Дух по недоразумению дал белую кожу, — я мог безбоязненно забредать в такие места, куда никто другой не рискнул бы сунуться без надёжной охраны.
Однажды в лесу я был укушен ядовитой змеёй и остался жив только потому, что индейцы сейчас же напоили меня отваром какой то лишь им известной травы. Для окончательного исцеления они мне предлагали хлебнуть ихней водки, но, грешный человек, даже перед лицом возможной смерти я на это не отважился. Водка эта приготовляется так: вокруг пустого котла садится человек двадцать индейцев и индианок и набивая рот зёрнами маиса, они их старательно пережёвывают, а затем кашицу выплёвывают в котёл. Когда он наполнен до половины, — добавляют воды и ставят на солнце бродить. Ферментом служит слюна.
— Не правда ли — аппетитно?

В наших местах более всего поражал своим бесконечным разнообразием мир насекомых. Я никогда не видел такого изобилия всевозможных бабочек. Особенно много было ярко — голубых, достигающих величины в четверть аршина. Не раз они садились и на меня. Множество всяких жуков, пауки, включая огромных птицеедов, сколопендры, скорпионы и несметное количество другой ползающей, летающей и отравляющей существование дряни, — своими размерами и разнообразием привело бы вероятно в полнейший восторг коллекционера — энтомолога.
Очень красивы также боливийские ящерицы, блистающие великолепными нарядами и достигающие иногда величины около аршина.
Птиц вокруг нас тоже было великое множество. Особенно распространены были чёрные попугаи, формой напоминающие сороку. Немало я видел, впрочем и ярко — зелёных, очень крупных, всегда летающих небольшими стаями, с пронзительным и противным криком. Встречались, не более редко и другие, — красные, зелёные с жёлтым, синие с жёлтым и синие с белым.
Из охотничьих птиц в лесу водилось довольно много диких индюков. Надо оговориться, что вопреки своему названию, птица эта гораздо более похожа на тетерева чем на индюка. Изредка попадались также куропатки и лесные курочки. Кроме этого видел здесь несколько сортов колибри, всевозможных орлов и коршунов, сов и три — четыре породы цапель, из которых очень красива и ценна так называемая серебряная. Её хвостовые перья представляют собой пышные белоснежные султаны, как бы осыпанные жемчужною пылью. В особенно торжественных случаях ими украшает свои головы индейская аристократия, а простые смертные на эту привилегию прав не имеют.

На рудниках Боливии. Часть третья
На рудниках Боливии. Часть третья
На рудниках Боливии. Часть третья
На рудниках Боливии. Часть третья
На рудниках Боливии. Часть третья
 
← На рудниках Боливии. Часть четвёртая На рудниках Боливии. Часть вторая →

Читайте также

Синее такси

Синее такси

Игорь Киселевский Газета «Русский в Аргентине» Дата публикации: 1 июня 1932 года. (Детективный рассказ) О таинственном синем такси писали все газеты Буэнос Айреса. Портреты помещались на передов...
Короткие рассказы

Короткие рассказы

граф В. А. Кумло Апофеоз супружеской верности В Москве, на Девичьем поле, в собственном доме, жил князь Иван Дмитриевич Н… с супругой своей Екатериной Александровной, урождённой М. Князь до безум...
Фиджи. Часть первая

Фиджи. Часть первая

Н. Кормилев вторник, 18 ноября 1975 г. В Тихом океане, приблизительно 2.000 миль к востоку от Большого барьерного рифа, опоясывающего северо-восточный берег Австралии, лежит архипелаг Фиджи. Этот ...
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31

«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31

Инга Колчанова Почему я упоминаю такие эпизоды? Столько страшного, правдивого, просто невероятного о жестокости в ГУЛагах написано большими людьми, Солженицыным, Марченко и другими! Мои показания ...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!