Новогодний ужин

+1
Голосов: 1

237

В. Пастухов
Дата публикации: Суббота, 30 декабря 1939 года

Эту трогательную историю рассказал мне один русский эмигрант в Париже.
Скосырев, не отличающийся ни талантами, ни способностями, приехал во Францию подобно многим в то время, когда наступило «великое переселение» русской эмиграции из Берлина в Париж.
Его судьба была похожа на судьбу многих других русских эмигрантов.

В начале работа в русском ресторане, который он открыл совместно со знакомыми, сохранившими ещё кое-какие средства. Ресторан процветал, Скосырев скопил несколько тысяч франков. Потом наступил кризис. Ресторан закрылся. Скосырев был холост и одинок. Ни жены, ни любовницы, ни родственников. Работал на заводе. Потом увольнение. Случайные заработки.
Тысячи, скопленные им, медленно, но верно таяли. Медленность объясняется тем, что Скосырев ограничил свои потребности до предельной возможности. Призрак нужды и голода сделал его почти скупцом. Кроме того он не гнушался никакой работой. Жил на севере Парижа в мрачном бедном квартале, в грязном прокопчёном отеле. Комнатка была убогая и маленькая. Большая кровать, покосившийся деревянный умывальник с кувшином и тазом, стол и стул. Зимой было холодно. На обоях клопиные пятна. Засаленная дверь. Окно — в тёмный грязный двор. По французски Скосырев говорил не очень плохо. Но говорить было не с кем. А разговоры только о работе и о нужде. Все люди кругом, подавленные нуждой и тяжёлой работой, разговорчивостью не отличались. Когда становилось слишком тяжко, Скосырев шёл в бистро и пил коньяк. Это было экономнее всего. Скорее наступало опьянение. Это было точно рассчитано по долгому опыту.

Экономя на всём, Скосырев редко выезжал из своего квартала. Порой ему казалось, что несравненная красота Парижа, Елисейские поля, Триумфальная арка, серо голубой сад Тюльери только приснились ему. Кругом были мрачные грязные улицы. Огни запылённых кафе, хмурые лица. Но в дни Рождества и кануна Нового года он гулял по ближайшим большим улицам и смотрел, как принаряжались все маленькие бистро и рестораны. В каждом вывешивалось меню «ревейона», новогоднего ужина с традиционной индейкой. Но даже в самых мелких ресторанах оно отпугивало Скосырева своей ценой. Он покупал в такие дни коробку страсбургского паштета, бутылку «запечатанного» красного вина. Жадно ел в своей холодной комнатушке, а ночью выходил на улицу и пил коньяк у стоек кафе.
В этот канун Нового года Скосыреву было особенно грустно. Уже две недели он не мог найти никакого заработка и жил впроголодь. В середине декабря умер от тяжёлой болезни его единственный близкий друг, с ним он встречался не более раза в месяц (обоим было не до встреч и разговоров), но всё же было большим утешением знать и чувствовать, что где-то в этом людском муравейнике живёт кто-то, для кого он не только плохо одетый бедняк, а живой человек, кто-то, знающий его прошлое, где не было блеска, но была простая и ясная нормальная человеческая жизнь, без гнетущего страха за завтрашний день, без сознания своей обречённости.

Была полночь. Наступил Новый год. Для Скосырева он не нёс новых надежд и «нового счастья». На улице было холодно. Моросил мелкий дождь. Скосырев мрачно шёл по тротуару. Народу было мало. Весь Париж встречал Новый год. Скосырев чувствовал себя особенно одиноким, особенно обиженным судьбой. На повороте улицы его окликнула женщина.
— Зачем так грустить в Новый год? Пойдём лучше ко мне!
В свете фонаря Скосырев увидел накрашенное утомлённое лицо. Она была немолода и нехороша собой. Но что-то в этом лице показалось Скосыреву родным и близким. Глаза смотрели жалобно и со страхом. «Такая же несчастная, как я», — подумал он и захотел пройти мимо. Но женщина схватила его за рукав.
— Я живу здесь близко. Зайди на минутку…

В её голосе слышалось что-то бесконечно жалкое. Страх, что и этот пройдёт мимо. Что никого не удастся ей заманить к себе. Но что-то и другое звучало в нём. Страх перед одиночеством. Или это только показалось Скосыреву, потому что в эту ночь и он был под властью этого страха. Поэтому, внезапно решившись, он сказал ей:
— Хорошо, пойдём!
Они пошли рядом. Женщина взяла его под руку, как будто ища защиты. Или из боязни, что вдруг убежит единственный клиент в этот вечер? И у Скосырева вдруг мелькнуло воспоминание, как он кадетом первый раз шёл с девушкой по Летнему саду. Какая бурная радость охватила его, когда с её уст упало слово «люблю». Теперь Скосырев шёл и рассчитывал, сколько может стоить это маленькое ночное приключение, десять или двадцать франков. Упрекать себя за расточительность. У него не было даже перед собой оправдания неудержимого желания. Он давно уже ничего не желал. Но просто страшно было ему подняться одному в свою пустую холодную комнату. Хотелось хотя бы иллюзии, призрака ласки. И не было сил поддаться голосу благоразумия, не бросать двадцать франков.
— Зайдём, выпьем! — просительно сказала женщина. Они зашли в угловое кафе и выпили коньяку. И в манере подносить рюмку ко рту опять показалось Скосыреву, что у этой женщины было что-то особенное. Парижские уличные женщины обычно пили не так. Ещё несколько шагов по маленькой темноватой улице. Женщина подошла к воротам чёрного дома и вошла в подворотню.
— Ты живёшь не в отеле? — подозрительно спросил он.
Это ему не понравилось. В отеле было верней. Сырой подозретельный вход. Грязные стены. Истории про ограбленных промелькнули в уме Скосырева. Но женщина уже открывала ключом дверь комнаты в длинном и тёмном коридоре.
— Не бойся, — шепнула она.
И опять какая-то вялость помешала Скосыреву уйти, несмотря на то, что он знал, — в этом квартале можно ходить с женщинами только в отели, иначе опасно. Сутенёры были наглые, с разбойничьими лицами, с подбитыми глазами.

Он вошёл и огляделся. Обычная обстановка. Засаленные обои. Большая кровать. Но какая-то заботливость чувствовалась в этом бедном жилище. Фотографии на стенах. «Провинциалка», — подумал почему-то Скосырев и устало опустился на стул. Женщина сняла пальто, повесила на вешалку и стала медленно раздеваться, как будто совершая надоевшую и скучную работу.
— Что ты смотришь таким букой? — постаралась кокетливо улыбнуться она. Но улыбка вышла жалкой и больной. Скосырев сидел как был, в пальто и думал, уйти ему или нет. Он носил все свои деньги при себе, боялся оставлять в отеле. Но в движениях женщины было что-то трогательно — жалкое, возбуждающее доверие.
— Иди же, — сказала она ему почти ласково и подойдя поцеловала в губы. И опять Скосыреву почудилось что-то родное и близкое. Это не был поцелуй женщины с улицы. Он решился. Встал, снял пальто и бросил его на стул…
— Потуши свет… — отрывисто сказал он ей.
В темноте у двери послышался шорох.
— Ты живёшь одна?
— Да!
— Я слышал шорох.
— Тебе почудилось, это может быть мы сами, — но в голосе почувствовалась ложь.
Темнота. Молчание. И через несколько минут шорох ещё более явственный.
— Ты врёшь! Ты считаешь меня дураком!
И то, что она не спросила с него деньги вперёд, вдруг сделалось подозрительным Скосыреву. Раньше он об этом не подумал. Он вскочил с кровати и схватив жилет, где были зашиты деньги, со стула и побежал к двери, ведущей, как он думал, в кухню. У таких однокомнатных квартирок в Париже часто бывают кухонки.
— Не ходи туда, — вскричала женщина и вскочила, чтобы его удержать.
Но он сильным движением оттолкнул её. Она упала. Он выхватил из кармана брюк револьвер и решил защищаться. Убежать раздетым он не мог. Он подбежал к двери и крикнул:
— Выходи, я буду стрелять!
За дверью что-то пошевелилось. Но молчание было ему ответом. Тогда какой-то непонятный страх охватил Скосырева. Ещё раз оттолкнув опять подбежавшую к нему женщину, он сильным движением распахнул дверь. Прямая опасность казалась ему желаннее, чем молчание и шорохи за дверью. Он поднял револьвер. Но сразу опустил его.

Из двери на него смотрели четыре детских глаза, встревоженные и ожидающие. Около двери сидели на корточках два белокурых ребёнка. Скосыреву сделалось и стыдно и больно.
— Зачем вы мне не сказали, что у вас есть дети? — вполголоса спросил он женщину. И вдруг детский голос сказал по русски:
— Мама, а где же борода у Деда Мороза?
И тут Скосырев внезапно разрыдался. Услышать внезапно в такой обстановке такую фразу, сказанную детским голосом после ночных страхов и зловещих шорохов, показалось ему трагическим. Он плакал над собой, над этими детьми, над этой женщиной.
— Зачем вы встали, я же велела лежать вам смирно в постели, — заговорила женщина тоже по русски. — Идите скорее спать.
— Нет, мама! Мы не хотим спать. Наша подруга сказала нам, что если Дед Мороз не пришёл к нам на Рождество, то может прийти на Новый год, и мы услышали его. Но что же он принёс?
— Вы русская, — сказал Скосырев, — и я не догадался. Да, милые детки, я принёс вам подарки, много подарков, но ночью вы их не увидите, и утром они будут лежать в ваших башмаках!
— Нет, нет, мы хотим сейчас, — обступили его дети.
— Идите же, идите же в кровать, будьте послушны, — уже прикрикнула на них мать.
— Идите спать, я забыл подарки на дворе и сейчас принесу их, если вы будете послушны, — сказал Скосырев.
— Простите меня, — обратился он к женщине, когда они остались одни. — Не знаю почему, я чувствую себя перед вами глубоко виноватым. Ваша повесть похожа на мою. Без ваших рассказов я всё понял. Каждый зарабатывает как может.
Женщина беззвучно плакала. Полные плечи подёргивались. Дети жили не с ней. Она давала деньги на их содержание сестре, работавшей на большой магазин. Но сестра сломала себе ногу. Отвезли в больницу. У неё самой дела шли всё хуже и хуже. Ещё недавно у неё был постоянный содержатель. Но последние два года она докатилась до тротуара. И вот уже три недели, как её малютки живут в маленькой комнате рядом со всей этой грязью. До сегодняшней ночи они ничего не слышали. Сегодня они чутко спали, ожидая Деда Мороза. Перед Рождеством её дела шли совсем плохо. Ей еле хватало на пропитание. В сочельник она ничего не могла им подарить. Девочка соседей сказала им, что если Дед Мороз не пришёл на Рождество, он может прийти на Новый год. Чтобы утешить их, она это подтвердила.
— Мы оба одиноки. Сегодня новогодняя ночь. Устроим ревейон. Вы согласны?
Не дожидаясь ответа, Скосырев оделся.
— Я принесу всё для ужина, постараюсь достать сладкого для малюток.
В соседнем ресторане он, забывши всякое благоразумие, купил бутылку шампанского, паштеты, несколько кусков индейки, фрукты и пирожные. Когда он возвратился, женщина накрывала на стол, рядом возбуждённые и красные стояли два мальчугана. Один был немного выше другого. Это был единственный в своём роде новогодний ужин. Скосырев внезапно почувствовал себя богачём, чародеем, волшебником. Он мог что-то подарить другому. Дать детям мечту праздничной ночи. Женщина казалась теперь ему родной, близкой. Самой близкой на свете…

… Рассказав мне всё это, Скосырев замолчал. Мы сидели на террасе кафе. Он был одет скромно, но прилично.
— Чем же закончилась вся эта история?, — спросил я.
— Мы стали жить вместе. Деньги мои растаяли в 10 дней. Работы не находилось. Работать начала она. Как мог я этому помешать? Теперь это вошло в привычку. Да, я стал презренным, скверным человеком. Я пью. Я иногда бью её. Иногда я нахожу работу. Она говорит, что я всё же лучше друзей её товарок по профессии. Что я могу сделать? Скажите? Вы знали меня раньше. Знали, что я всегда был порядочным человеком. Но жизнь сильнее нас…
Я молча пожал ему руку. Расплатившись, мы вышли из кафе. Начинался дождь…

Новогодний ужин
Новогодний ужин
Новогодний ужин
 
← История драмы Лермонтова Старые фотографии из подшивки →

Читайте также

До скорого свидания

До скорого свидания

Е. Николич Умереть человеку легко, иногда даже совсем просто. Живёт человек, радуется, горюет, трудится и, слава Богу, забывает о смерти. А тут вдруг лопнул какой-то сосуд или закрылся где-то там ...
В лесах Парагвая

В лесах Парагвая

Автор неизвестен (Из письма одного русского землемера, работающего в Парагвай, в районе Энкарнасьона) «…Я живу в лесу, в дебрях. Дабы письма не терялись, я их прошу оставлять на моей деревенской ...
Несознательный элемент

Несознательный элемент

А. Вильчинский Газета «Русский в Аргентине» (Из аргентинской жизни) Собрался было я, однажды, к себе на родину выехать, потому — подрабатывал деньги, значит, порядочно. Ни много, ни мало, а кое к...
Уругвай. Часть третья

Уругвай. Часть третья

И. С. Заверняев Монтевидео Самая большая река в Южной Америке, да, пожалуй и во всём мире — Амазонка, которая с её многочисленными притоками протекает среди тропических лесов северной части этого м...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!