По синим волнам океана

+1
Голосов: 1

250

Юрий Мандельштам

(К столетию со дня появления первого произведения Лермонтова)

Сто лет тому назад в «Библиотеке для чтения» впервые были напечатаны стихи молодого поэта, Михаила Лермонтова. Это была кавказская поэма «Хаджи Абрек».

Стихи не наделали никакого шума.
Если бы Лермонтов ограничился этим и подобными произведениями — имя его мало что говорило бы нам. Лермонтов принадлежал к тем поэтам, которым надо «выписаться», пробиться сквозь чужие влияния и собственный сырой материал, прежде чем договориться до своих неповторимых, единственных на свете слов. Он и «выписывался», писал много — и оттого и оставил в двадцать семь лет такое обширное «литературное наследство». Если бы он при жизни собрал книгу, вряд ли бы ввёл он в неё половину написанного. Первые стихи Лермонтова — не один «Хаджи Абрек» — подражательны. Не только «кумир» Байрон, но и старший сотоварищ, Пушкин, оставили свои следы вплоть до буквальных реминисценций («Кавказский пленник»). Наряду с этим — личные лирические излияния, почти дневники, почти письма. Лермонтова всегда тянуло к исповеди. В его творчестве сохранилось около двадцати исповедей. Под конец своей краткой жизни он их преображал, «сублимировал»: такова исповедь Мцыри, исповедь Демона, изумительное «Завещание» («Наедине с тобою, брат»). Личное лермонтовское переживание стало чем-то большим, оставаясь, конечно, его личным. Но ранние его исповеди почти всегда — только материал. Были прорывы — гениальные по подлинности и глубине. Когда появился «Хаджи Абрек», Лермонтов написал уж «Ангела» и «Парус». Однако, только в последние годы он перестал писать «дневниковые упражнения». Опыт закрепил гениальность, внёс новый неопределимый, но явно ощутимый элемент вечности.

О каком опыте Лермонтова может идти речь? О чисто — литературном? Конечно, Лермонтов «не пренебрегал мастерством». Об этом странно и смешно было бы спорить. Но ясно также, что мастерство идёт всегда заодно с чьим-то другим. Исключительное мастерство Лермонтова совпадает с исключительностью иного порядка. Может быть, жизненный опыт? Лермонтов, бесспорно, «жил» не мало. Но ведь умер он всётаки двадцати семи лет, откуда же могла прийти к нему житейская мудрость? Лермонтовская мудрость в чём-то на самом деле таинственна необычайно. «И звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли». Это знает любой гимназист. Значит, память о небесном? Врядли только память. Если вообще «les vers sont les expériences», то к лермонтовским стихам это относится сугубо. Память его сопряжена с опытом, добытого опытным путём. Об опыте, о жизни — вся его поэзия. Мцыри, несомненно стоящий в центре этой поэзии, говорит:
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил…
Ответ — такой же таинственный, как и сам вопрос. Всё же пренебрегать им мы не в праве.

***

Лермонтова очень трудно полюбить. Оговорюсь: Лермонтова целиком, полностью. Полюбить его музыку, поддаться его магии даже слишком легко. «Звуками небес» бредят и школьники. Сколько юношей пишет стихи только потому, что прочли Лермонтова. Но к лермонтовской глубине трудно даже подойти: в этом его отличие от Пушкина. Пушкина каждый любит в меру своего понимания — но любит его полностью, во всех его проявлениях. В Лермонтове многое остаётся скрытым даже от зрелого человека. «Звуки небес» заслоняют в нём другую сторону. Может быть, поэтому лучше не любить Лермонтова в ранней молодости и приберечь настоящее знакомство с ним до того дня, когда поэтическая магия уже не всесильна над душой.

Попробуем вчитаться в Лермонтова. Избранность его, предопределённость — вне сомнения. Но он отнюдь не «резвое дитя поэзии» и не романтический соловей, поющий розе свои жалобы. Небесное в нём постоянно отягощено земным. Стихи Лермонтова до какой-то степени всегда трезво — рассудочны (а уж просто трезвы и подавно), ироничны — умной и горькой иронией, не имеющей ничего общего с романтическим разочарованием. Ленского в Лермонтове не было и в помине. Недаром в «Герое нашего времени» никто не «противопоставлен» Печорину (Грушницкий пародирует его, но в той же линии).
Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё неведомый избранник.
Эти стихи не просто заявление права на самостоятельное существование; это — сознательный отказ от романтизма.
Избранник идёт земным путём — не хочет и не может идти иначе. Небесную родину он помнит, как Мцыри отцовский дом, неясно и туманно.
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней.
Но это только в редкие мгновения; в остальное же время память звучит глухо, как заданная цель, а не как данное. И идти к ней Лермонтов мог только сквозь жизнь, а не минуя её. Ведь и Мцыри бежал из монастыря, чтобы жить.
И жизнь моя
Без этих трёх блаженных дней
Была бы печальней и мрачней
Бессильной старости моей.

Ясности, последней черты Лермонтов часто даже сознательно не хочет, настолько дорога ему жизнь, несмотря на горечь и отвращение.
Где б ни был этот мир святой,
Двух жизней сердцем ты достойна,
А мне довольно и одной!!!

***

Я сохранил навек былое,
И нет о будущем забот:
Земля взяла своё земное,
Она назад не отдаёт.
Жизнь он любит даже настолько, что порою, кажется, предпочитает путь цели. Не звучит ли в одном из глубочайших лермонтовских созданий, в изумительном «Валери́к» — наряду с горестным жизненным опытом, не звучит ли порою в нём тайное предпочтение крови, первобытного дикого начала?
У Бога счастья не прошу
И молча зло переношу.
Да и только ли переносит? Иногда, кажется, в нём, сквозь него видит какую то возможность иного добра, «бессмертья, может быть, залог». Прислушаемся к некоторым стихам Лермонтова — к отдельным местам из «Демона» или к «Тамаре».
И было так нежно прощанье,
Так сладко тот голос звучал,
Как будто восторги свиданья
И ласки любви обещал.

Не потому ли не хочет «избранник» последней ясности (всё-таки в нём бывшей), что боится конфликта между памятью о небесном и любовью к земле? Между двумя открывшимися ему правдами, ни одной из которых он не в праве изменить. Оттого так мучительны, так едки его стихи. Обе правды живут в нём одновременно и непрерывно. Да, есть у Лермонтова и «Ангел», и «Молитва странника»: «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою». Но есть и другая правда, как будто уничтожающая первую.
И если вы скончались в вере,
Как христианин, то гранит
На сорок лет по крайней мере
Наванье ваше сохранит.

Два последних стихотворения написаны почти одновременно: предельная вера и предельное недоверие, почти граничащее с неверием. Дело не в вере в конфессиональном смысле слова: недоверие касается вообще «звуков небес». Может быть, самое страшное стихотворение Лермонтова — то, где обретённое счастье оставляет его холодным.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье, —
Но в мире новом друг друга они не узнали.

Мцыри, возвратившийся в отцовский дом, не узнаёт того, к чему стремился. Ему «скучно и грустно» не потому, что нет счастья, нет другой жизни, а потому, что «ему довольно и одной», и «он счастья не ищет и не от счастия бежит». Странный и трагический опыт: найти и не узнать, поверить и недоверять. Трагедия не в отсутствии цели, но цель оказывается трагичной. Достижение и катастрофа сливаются в одно — высшее счастье и высшее неблагополучие. Не потому ли так влечёт Лермонтова трагедия Наполеона? Гениальнейший «Воздушный корабль» — предельное выражение этого опыта. Дело не в измене маршалов, не в потере «Франции милой» и «наследника-сына» — не в одном этом, во всяком случае, а в обречённости гения.
Что без страданий жизнь поэта,
И что без бури океан?
Путь поэта — «по синим волнам океана» жизни. И приводит он неминуемо к крушению. «В душе моей, как в океане, надежд разбитых груз лежит». Крушение в несовместимости двух сосуществующих правд.
И всё-таки опыт не заглушил тех, других звуков. «Не кончив молитвы, на звук тот отвечу»… И даже: не потому ли так пленяют эти звуки, что вырывались они из океанских глубин. Если бы Лермонтов был только «певцом», была ли бы в его стихах та магия, та ни с чем не сравнимая прелесть? Крушение, конечно. Но не обещает ли оно, как голос Тамары, восторги непонятного нам свидания?

***

Ещё одно замечание. О стихах Лермонтова сейчас почти не говорят. Зато часто упоминают о нём, как об основоположнике современной русской прозы. «Если бы Лермонтов остался жив, он перешёл бы на прозу». Бесспорно. «Герой нашего времени» — проза замечательная. Мало того — это совсем не «проза поэта». Но всё же какой-то отблеск лермонтовских стихов есть и на его романе. Без «Героя нашего времени» Лермонтов был бы вполне таким же поэтом, но что стало бы, если бы у нас не осталось его стихов? Конечно, и с одной прозой он был бы писателем блестящим и глубоким; содержательность и острота его не утратились бы. Но какое то очарование исчезло бы. Не будь на свете «Мцыри» или «Воздушного корабля», мы стали бы беднее — и не только количественно. Мир был бы лишён «нового трепета» — что же ещё требовать от поэта?

По синим волнам океана
По синим волнам океана
По синим волнам океана
 
← Будущий музей Лермонтова в Пятигорске История драмы Лермонтова →

Читайте также

О блоге

О блоге

Идеей этого блога стала попавшая ко мне в руки подшивка, состоящая из вырезок рассказов и очерков, печатавшихся в начале прошлого века в иммигрантских газетах. Подшивку мне отдала вдова русского и...
Из далёкого невозвратного

Из далёкого невозвратного

Игорь Киселевский Газета «Русский в Аргентине» Пришлось мне побывать в центральной части Аргентины и посетить здешние эстансии. Какая роскошь эти дворцы среди необозримой пампы; парки, сады, культ...
Письмо ОТШЕЛЬНИКА

Письмо ОТШЕЛЬНИКА

Гельсингфорс 25-го декабря 1954. Глубокоуважаемая Лидия Николаевна! Ещё и ещё раз приношу Вам мою искреннюю благодарность за Ваше доброе внимание. Среди современного полнейшего безразличия людей ...
На рудниках Боливии. Часть четвёртая

На рудниках Боливии. Часть четвёртая

Михаил Каратеев Глава 7. Флора и фаунаВнизу, на равнинах, водится американский страус. На горах-же царём пернатого мира является кондор, живущий высоко в неприступных скалах и в размерах крыльев до...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!