Снег

+2
Голосов: 2

288

Иван Лукаш

Петербургское зимнее утро в окне. Никогда его не забыть.
Заборы, крыши, деревья от снега белы. Всё светло.
Под окном, по дровяному сараю, ходит воронёнок. На пороше тончайшие крестики его лапок.
Безветренный зимний день без стужи. Питер замер в белой тишине.

На лицах прохожих светлые отблески. Тончают лица, освещённые снегом. Тишина на белом проспекте. Только бы чего-то не стронуть, не обронить. Кашель и тот, кажется, может что-то спугнуть: такая тишина.
На Большом проспекте Васильевского Острова серебрянные своды ветвей над головой. На ветвях мягкие белые хлопья, как добрые шапки. Ветви поникают над заборами, пушисто спокойными, тоже добрыми, лапами.
Чуть скрипят санки, снег в отблесках света, лица, лёгкий пар дыхания: серебрянный Васильевский Остров…
Только бы не стронуть серебрянной тишины. Каждый как будто чувствует это. Лошади идут тихо. Тише свежие голоса.
Сугробы с утра наметены дворниками к заборам. Иногда широкая деревянная лопата воткнута в снег. Панели, выстребленные скребками, посыпаны красным песком. Песок — «хрусть-хрусть» — легонько….
Белая тишина. Зимняя свежесть Васильевского Острова.
Зачем помнится всё это, и почему кажется самым чистым, нечаянным и прелестным, что видел на свете, — как слетало с ветвей пушистое охлопье, безшумное, и легко припадало к плечу, на рукав, рассыпаясь пушистой звездой?
***
Стук детских калош о панель, деревянные детские санки, варежки, гамаши, снег влажными ледяшками приставал к шерстинкам, и запах меха, повлажневшего от дыхания, и запах тихого зимнего дня, как бы чуть-чуть антоновских яблок.
По снегу всегда хочется идти куда-то очень далеко, будто весь мир серебряное, чистое молчание, светлый свод храма, белизна.
А где нибудь на Крестовском, кругом белой поляны стоят чёрные деревья в хлопьях, и удивительно далеко видны чьи-то следы.
Глубокие следы в снегу, точно звенья порванной двойной цепи, всегда почему-то, немного кривой. И край каждого следа освещён солнцем: такая уютная ямка, куда обязательно хочется поставить ногу.
Иногда все следы тянутся в одну сторону, иногда перекрещиваются. Легко можно заметить следы дамского ботинка, валенка, детской калошки, даже треугольник отпечатан и косой переплётик пупырышек. И никого. Тишина. Только следы на снегу.
Точно весь светлый мир населён невидимками.
Белый пух слетает с ветвей. Ворона подпрыгивает по снегу. Тишина такая, что к ночи, вероятно станет оттепель…
***
…А утром у окна не видно ни белого сарая, ни ветвей: ночью не таяло, а похолодало.
На стекле проясняет от дыхания крошечный кружок, видно, как снегири и синицы хлопочут на крыше сарая, но кружок тут же затягивается туманом.
И почему только такими ровными серебрянными папоротниками, — все в одну сторону, — ложился на окно иней?
Когда холодало, роил на проспекте редкий снег.
Хорошо можно было рассмотреть на рукаве его тончайшие нежные крестики и ещё какие то небесные паутинки.
В Андреевском рынке, на лавках, и во фруктовой лавке Суслова, к замёрзшим окнам уже выставили лампы, чтобы стёкла оттаяли. Жёлтый огонёк в инее и во льду, над ними свисают какие-то тающие пещеры из тонких льдинок. В тончайших иголках инея холодные яблоки, чернослив, промёрзшая синяя бумага фруктовых ящиков.
В инее и набережный гранит. Иней пушистый, мягкий, точно сивый бобрик. Как пройти мимо и не прочертить волнистой черты, заветного серебрянного вензеля.
От дыхания серебристые звёзды на вуалях, у самых губ, матово засивили воротники, звездинки снега на муфтах.
Холодеет. Порхает редкий снег. И тогда обязательно слышна где-то музыка. Печальное бряцание, плавающие звуки военного оркестра.
Похоронная колесница идёт по проспекту на Смоленское кладбище. С музыкой хоронят генерала. Я и теперь не знаю, хоронили ли с музыкой капитанов и поручиков; я думаю только генералов.
У нас бывал артиллерийский поручик, самый скромный человек на свете, немного рябой. Звали его у нас Федей. И помню, с какой жалостью, мальчиком, рассматривал я его и думал: «а вот его не похоронят с музыкой, если он всего поручик». Но тут же утешался гордо, что и над его могилой будет дан ружейный залп. Теперь я понимаю, что это был салют Империи каждому её верному солдату.
Артиллерийский поручик Федя лёг в Галиции без похоронной музыки и без последнего салюта.
Сама Россия склонила над ни, как и над тысячами других русских поручиков, свои невидимые знамёна…
***
…Военная музыка на проспекте. Всегда хочется посмотреть, что там такое. Но музыка уже дальше, глуше. Смолкает.
И часто, когда смолкала военная музыка, начинал идти снег.
Музыка затихала, а снег шёл всё сильнее, сильнее. Чаще всего он шёл к сумеркам, когда в Питере зажигались первые фонари.
Уже под белыми шапками фонари, извозчики, кони, крыши трамваев с замёрзшими окнами.
Снег идёт, снег идёт….
И зачем помнится его легчайший, свежий шелест? И не знаю я, есть ли на свете что свежее и чище, чем запах падающего снега.
С шелестом снега иная тишина наступала в Петербурге.
Город замирал в белом мелькании, как бы внимая ходу удивительной симфонии, которая всем нам пела о чём-то необыкновенно прекрасном и грустном.
Мы забыли, что все одинаково слушали ту мелькающую, шелестящую музыку.
И каждый шёл в белом мелькании, точно один на один со всей вселенной. И все звуки земли внезапно становились ненужными.
Шелестящий Питер…
Он точно сдвигался, трогался, шёл со снегом, в косом мелькании, шли пышные фонари Троицкого моста, и коллонады, и самые мосты. Всё менялось необычайно в гармоническую музыку.
И тогда сам Питер становился каким-то задумчивым белым андантэ симфонии.
У молодого прохожего солдата, побелевшего, как столб, стало удивительно нежным озябшее, слушающее лицо. Солдат слушает музыку снега.
Слушает Ванька, Ваньке под семьдесят, намело белые сугробы на тощую спину старого мужика, слушает и его конь, заваленный снегом. И оба понимают одинаковое в шелесте снега. Конь прядёт, смаргивает побелевшими ушами.
Слушает побелевший Николай Первый в острой каске, на побелевшем, танцующем коне.
Слушают дома, люди ….
Но никак не рассказать, — не умею рассказать, — что слышали мы все тогда, что понимали; может быть, что мы русские, и как прекрасно, хорошо идёт снег, что вся наша жизнь так же прекрасна и грустна, и наш Петербург, и военный марш, который уже затих, и то, что с погребальным салютом проводят на Смоленском артиллерийского поручика, и то, что в Зимнем Дворце , может быть, смотрят девочки-царевны в полукруглое окно на белую сумятицу снега, на небесный галоп над Невой, — всё прекрасно, всё грустно, как музыка, как снег…
Что-то необыкновенно чуткое и невнятное было слышно нам в те мгновения, когда падал снег, может быть, правда, легчайшие хоры нездешних сил в вышине. Может быть…
Снег идёт…
***
Увидим ли ещё зимние русские сумерки, первые фонари, влажно дышащую тишину, и шелест снега, тихую музыку, от которой весь мир становится понятен и прекрасен, печален, светел.
Вероятно, увидим.
Самая глубокая наша глубина — русский снег.
Русская тишина — снег. И прозрачные наши глаза, и свежесть, и холодок, и то, что не понятно в нас другим — всё наш снег.
Тончайшее русское слышание и печальная русская тревожность, привлекательный свет, и самое чуткое, и самое нежное, и самое прекрасное, что есть в нас — всё снег.
Есть в русских душах некая глушина, невнятица, там метут метели, и это тоже снег.
И никогда не затихнет в русских душах его невнятная небесная музыка.

Снег

Снег
 
← В горах Кордобы О блоге →

Читайте также

Московские особняки

Московские особняки

Константин Коровин Во многих улицах и переулках Москвы, среди садов стояли приветливые деревянные особняки с воротами и калиткой, чистые, крашеные, весёлые, одноэтажные. Там жили москвичи с достат...
Обратно в Аргентину

Обратно в Аргентину

Е. Горовенко (Из записок русского моряка) Всё готово к отходу. Возвращаемся из Англии в Аргентину. На борту нашего грузовика русские, англичане, греки, южно-американцы и ещё много других. Говорят...
Новое о старом

Новое о старом

Франк Де К. 687 лет тому назад весь Ватикан переживал страшную панику. Сам святейший папа чувствовал себя больным от того «кошмарного события», которое неожиданно совершилось в пределах его величе...
Боливийские нравы и особенности

Боливийские нравы и особенности

Михаил Каратеев К очеркам «На рудниках Боливии» Заметно, что после неудачной войны с Парагваем страна переживает экономический кризис. На некоторые продукты вывоза спрос резко упал, цены на метал...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!