Страшный маскарад

+3
Голосов: 3

191

Евгений Тарусский
Газета «Заря»

Лошаков решил работать в Новогоднюю ночь.
— К чему все эти встречи? Все эти Новогодние пожелания? Тосты за то, чтобы будущий Новый Год встречать на родине? Всё это продолжается уже восемнадцать лет и достаточно надоело. На другой день только ещё тяжелее начинать привычные серые будни, ещё новые триста шестьдесят шесть дней до следующего Нового Года. И в ресторанной обстановке, среди малознакомых людей, таких же одиноких бобылей, как я, только ещё сильнее осознаешь и почувствуешь своё одиночество и всю бесцельность своего существования…

Вот, если-бы у меня семья была: или хотя-бы женщина, подруга… А я — один, один. Одному лучше не задерживаться на праздничных пирах, хотя бы даже на таких скудных и бедных, как эмигрантские…
«С Новым Годом! С новым счастьем!»
Знаем мне эти новые годы, это новое счастье!… Много их уже у нас позади на нашем жизненном пути… Довольно самообмана…

Лошаков взял машину и выехал на улицу.
— Нет, лучше работать…
Весь Париж был совершенно другого мнения. На улицах, бульварах и проспектах чувствовалась некая торжественность. Работа сразу пошла хорошо. Кончая старый год, люди не скупились. Разодетые по праздничному, парижане спешили в театры и рестораны. Лошакова нанимали старые и молодые. У многих в руках были цветы и свёртки с подарками. Нанимали весёлые влюблённые пары. Оживлённо болтая, они скрывались за зеркальными дверями ресторанов. Счастье, радость, праздничное настроение скользили мимо Лошакова. Он чувствовал себя во всём этом новогоднем традиционном круговороте безличным и молчаливым посторонним свидетелем, «перевозчиком». От этого ему стало ещё грустнее…
Он смотрел на красивых и стройных женщин, одетых в шёлк и бархат, в дорогих манто, закутанных в меха, и невольно вспоминал свои прошлые, далёкие, полузабытые встречи.
Их было много…
С поразительной ясностью, вдруг, выплывала из прошлого улыбка женщины, имени которой он уже припомнить не мог, или запах духов другой, или тонкая и красивая рука третьей. Или вдруг, напротив, вспоминалось какое-нибудь, некогда дорогое имя, а образ той, которая это имя носила, оставался тусклым, неясным и расплывчатым.
— Где они все?… — подумал с грустью Лошаков, — где они все?… И, если живы, то как изменились, как постарели, как превратились совсем в других.. совсем в других, чем были тогда?…

На-днях, в одном кафе, попался ему под руки один из французских журналов. Несколько страниц было в нём посвящено русской эмиграции. Модный репортаж в виде серии фотографий: «чем были, чем стали».
На одной из фотографий была изображена царская ставка во времена последних больших манёвров перед войной: на складных стульях сидели Государь, Великий Князь Николай Николаевич, французский генерал Жоффр и военный министр Сухомлинов.
Позади стояла блестящая свита: генералы и офицеры, два казака-конвоира. Один из генералов был очерчен кружком. И рядом — фотография этого же генерала много лет спустя, в Париже: высокий старик-шофёр в хламиде и картузе у радиатора своей машины.
Но другое «сравнение» особенно запомнилось Лошакову. Фотография пожилой, полной женщины в переднике и с метлой в руках. Подписано: «Графиня Н. — «. А рядом молодая великосветская красавица, одна из тех, мимо которых невозможно было пройти без восхищения, без того, чтобы не влюбиться, «хотя бы на минуту». И под ней подпись: «Та же графиня Н, одна из красивейших и богатейших женщин петербургского высшего света…»

А он сам?
У него тоже есть такая фотография прошлого: молодой, красивый корнет: гусарская меховая шапка с султаном, голубой доломан, малиновые чакчиры, сабля…
…Приближалась полночь. Влекущая всё человечество полночь под Новый Год. Последняя минута и последняя секунда старого года, который уходил в вечность, почему то презираемый и ненавидимый всеми, даже теми, кому он принёс удачу и счастье. В ресторанах лакеи и метр-д-отели готовятся открывать шампанское. Вот-вот зазвучат спичи, тосты, поднимуться бокалы. Спикеры радио-станций произнесут на разных языках новогодние поздравления…
Лошаков медленно проезжал мимо одного из скромных русских ресторанов. Было холодно и он, вдруг, с вожделением подумал о большой рюмке водки и пирожке с мясом.
— Я, действительно, решил не пить шампанского и не радоваться наступлению Нового Года, — как бы оправдываясь подумал он, — но выпить рюмку водки, поужинать и согреться…
И Лошаков решительно остановил машину…

В ресторане было шумно, тесно и накурено. В углу стояло пианино, за которым сидел молодой человек в смокинге.
Лошаков стянул с себя хламиду и стал искать свободное место. У пианино он заметил маленький столик на одного. На столике лежали ноты.
К нему подошла кальнерша.
— Мы вас сейчас здесь устроим, — сказала она приветливо улыбаясь и перекладывая ноты на пианино. — Вы один?
— Один.. — вздохнул Лошаков. — Дайте мне большую рюмку водки и пирожок.
— А шампанского вы не хотите? Можно — бокалами.
— Нет, шампанского не хочу.
Часы показывали двенадцать без двух. На столиках с шумом захлопали пробки. Стрелки соединились на цифре двенадцать. Часы захрипели и начали отбивать двенадцать глухих ударов. Бокалы зазвенели под весёлые возгласы:
— С Новым Годом! С новым счастьем!..

Ни на кого не смотря, Лошаков молча опрокинул свою рюмку водки.
Когда взаимные поздравления окончились и возгласы смолкли, молодой человек у пианино взял несколько аккордов.
Лошаков увидел возле своего столика женщину, в чёрном бархатном платье, с нотами в руках.
Лица её он не видел. Она стала к нему спиной. Чёрный бархат платья плотно облегал её стройную фигуру. На голове была заложена густя каштановая коса.
Певица наклонилась над аккомпаниатором, что-то ему сказала и запела низким грудным голосом:
В тени задумчивого сада,
Где у обрыва, над рекой,
Ползёт зелёная ограда
Кустов акации густой…
Где так жасмин благоухает,
Где ивы плачут над водой,
В прозрачных сумерках мелькает
Твой образ нежный и живой…

Лошаков насторожился.
— Где то я слышал этот романс? — подумал он. — Давно, давно… И даже не романс, его я мог слышать много раз, а вот этот самый голос?…
…Кто ты, шалунья, я не знаю,
Но милым песням на реке
Я часто издали внимаю
В моём убогом челноке…
Певица кончила, обернулась и поклонилась залу. Столики ответили громом аплодисментов. Кто-то бросил две пунцовые розы и они упали к её ногам.
Лошаков поднял цветы и подал ей. В ответ блеснула милая улыбка. Из публики послышались заказы:
— «Слёзы людские!…»
— «В отлива час!…»
— «Белую акацию!…»
— «Вот вспыхнуло утро…» — вдруг сказал Лошаков негромко, но радостно и настойчиво.
Певица чуть обернулась в его сторону и неожиданно исполнила его просьбу.
Вот вспыхнуло утро,
Румянятся воды…»,
запела она.
Лошаков закрыл глаза и мучительно старался вновь вызвать в памяти какие-то давно забытые образы….
… Но что это? Выстрел!
Нет чайки прелестной,
Она, шелестя, умерла в камышах,
Шутя, её ранил охотник безвестный,
Не глядя на чайку, он скрылся в кустах…
К певице тянулись бокалы с шампанским, с ней чокались, целовали её руки.
Кельнерша поставила на край столика Лошакова тарелку с устрицами и бутылку белого вина.
— Вы разрешите Евгения Владимировна закусит за вашим столиком? — спросила она.
— Кому? — спросил Лошаков.
— Нашей певице… У неё — перерыв.
— Ради Бога! — и Лошаков освободил место…
Евгения Владимировна села и взглянула на него своими серыми ласковыми глазами.
— Женичка! — чуть вслух не вскрикнул Лошаков. — Женичка!…
И это имя сразу и открыло и осветило давно прочитанную страницу.
Лошаков встал и представился:
— Корнет Лошаков… Ныне шофёр такси.
Она протянула ему руку.
— Послушайте… — сказал Лошаков почему-то сильно волнуясь. — Не примите меня за ненормального, но я хочу вам ни с того, ни с сего рассказать один эпизод из моей жизни.
— Если не длинно — расскажите. У меня перерыв пятнадцать минут… И чокнемся. С Новым Годом!
— С Новым Годом! — машинально ответил Лошаков. — Так вот… Эту историю можно рассказывать два часа… и даже целый день… Но я постараюсь её сократить… Так сказать, штрихами… мазками… только контуры… как говорят художники.

Он выпил стакан вина.
— Осень… Много лет тому назад…. На путях к Орлу… Красные отступают. Мы их преследуем… Командир посылает меня квартирьером вперёд… Чудесное солнечное утро… Деревья в жёлто-багряной листве… Опавшие листья, словно сказочные ковры, шуршат под копытами коней. Сахарный завод… На дворе, на дороге, всюду рассыпан сверкающий белый сахар, вспоротые мешки, разбитые ящики. Красные интенданты пополнили здесь свои запасы… Вот домик управляющего… Я вхожу на крыльцо. Я очень молод. На мне — малиновая фуражка, с белым околышем, револьвер, шашка, громко звенящие шпоры. Меня встречает девушка, почти девочка… лет шестнадцати. Смелое, открытое, загорелое личико, серые глаза, густая, каштановая, длинная коса…
— Вы к папе?
— Да, к управляющему завода.
— Это мой папа… Идёмте.
Она провожает меня в комнату. С кресла встаёт высокий, моложавый старик с длинными седыми, висящими вниз усами. Радушно улыбается.
Я щёлкаю шпорами. Говорю:
— Сюда идёт эскадрон Н-ского полка. Нужно помещение для людей и коней…. Квартиры на четырёх офицеров. У вас на заводе много места… Нужен фураж.
— Это всё возможно… а для вас (старик многозначительно подчеркнул эти два слова) и с удовольствием. Женичка! Слышишь? Скажи Маланье, чтобы срочно готовила обед… Да получше и побольше всего!
Женичка улыбается мне (о, как она тогда улыбалась!) и исчезает…

Лошаков замолкает и смотрит на Евгению Владимировну. На её лице удивление, в серых глазах странная, неясная радость.
— Ну?… — говорит она… — Это интересно.
-Сию минуту… Но так мало времени… — отвечает Лошаков. — Придётся всё сократить и скомкать… Мы пробыли на заводе три дня… Все офицеры ухаживали за Женичкой. Она нас поила, кормила, взбивала для нас пуховые перины. Старик был вдов — она вела всё хозяйство. Вечерами мы танцевали с ней под граммофон вальсы… старые добрые вальсы… из Фауста, из Онегина. «Дунайские волны», «На сопках Маньчжурии», вальс из «Весёлой вдовы». Она нам пела романсы… «В тени задумчивого сада…» и «Чайку». Она хорошо пела… Она кокетничала со всеми, но только мне…, только меня… Ах, да всё равно…
Через три дня красные вдруг перешли в наступление. Мы откатились назад. Только через месяц мы вновь заняли этот завод. Ни старика, ни Женички уже не было… Вообще никого не было… Даже ульи были исколоты штыками и залиты водой… Мы не задержались на заводе и быстро пошли вперёд…
…Молодой человек в смокинге ударил по клавишам. Евгения Владимировна заторопилась.
— Я должна пропеть второе отделение… После него я буду свободна и расскажу вам окончание этой истории… — сказала она.

***

Ресторан почти опустел. Лошаков и Евгения Владимировна пересели за другой столик. Теперь она рассказывала, а он слушал.
— После вашего ухода Женичка и её отец ждали прихода красных. Отец упал духом и надеялся только на «дипломатические способности» Женички, как он говорил. В доме всё замерло, как перед грозой…
И вдруг, солнечным утром во двор со стороны леса въехал отряд казаков. Радости не было предела. Опять обед, жареные гуси, водка, вино. Отец на почётном месте… Поднимает тост за победу белого оружия… Потом…
Евгения Владимировна закрыла лицо руками.
— Потом Женичка вышла на кухню, а когда вернулась… отец лежал на полу в луже крови… за столом сидели уже не казаки. Сорванные погоны и кокарды были брошены. Фуражки не по православному были надеты за столом. На околышках алели красноармейские звёзды… Комполка, который только что был казачьим сотником, громко хохотал. Когда Женичка вошла, он грубо схватил её, обнял и посадил к себе на колени…
— А дальше? — боясь взглянуть на Евгению Владимировну, спросил Лошаков.
— Дальше?… Не всё ли равно… Ведь эта история кончается здесь… Впрочем я знаю и дальше… Женичка отомстила…
Евгения Владимировна сверкнула серыми глазами. Лицо её стало сурово, почти жестоко…
— После войны комполка сделался дипломатом…. Его послали в одно из маленьких азиатских государств… У него было много денег на какие-то закупки и на пропаганду. У него были враги…. Раз ночью Женичка открыла двери дома его врагам… Они его убили… они унесли его деньги… Женичка получила свободу…

***

Ресторан закрывался. Евгения Владимировна протянула Лошакову руку.
— Приходите завтра… — тихо сказала она и добавила ласково и просто:
— Я ничего не забыла…

Страшный маскарад

Страшный маскарад

Страшный маскарад
 
← Бабушка Будущий музей Лермонтова в Пятигорске →

Читайте также

В стране женщин

В стране женщин

Ибэ Дата публикации: 1 июня 1932 года. (Из парагвайской жизни) Недавно наш Асуньсьон посетила известная журналистка Росита Форбес. Она была встречена с большим радушием не только всем составом ан...
По ту сторону экватора

По ту сторону экватора

Аргентина продолжает так же страдать от жары, как Европа от холода. Весь европейский континент не перестаёт подвергаться нашествиям всё новых и новых волн жестоких морозов. Льды и снежные заносы у...
Уругвай. Часть первая

Уругвай. Часть первая

И. С. Заверняев «Сорри», сказал видимо тоже огорчённый чиновник. Я небрежно оттолкнул горку разбитых ваз, а чиновник не стал проверять оставшиеся чемоданы. Одна дама, разбирая черепки, вытащила од...
«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31

«Шпионка», Часть II, Страницы 27-31

Инга Колчанова Почему я упоминаю такие эпизоды? Столько страшного, правдивого, просто невероятного о жестокости в ГУЛагах написано большими людьми, Солженицыным, Марченко и другими! Мои показания ...

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!